ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Пусть только попробует отнекиваться, сука, подумал Кенни. Пусть только попробует. Он разобьет бутылку и «розочкой» выбьет из Джинни всю ложь.

Именно эта последняя мысль привела Кенни в движение и выгнала его из сарая в холодную январскую ночь. Эта мысль согревала его до самой Фабричной улицы, а затем неожиданно покинула его. В одной рубашке он стоял на углу и стучал зубами от холода. Впереди в темноте мерцали огни, и Кенни решил войти в этот дом погреться. Он допил последние полстакана виски, остававшиеся в бутылке, «розочкой» от которой он собирался выбить из Джинни всю ложь, и швырнул ее в сторону. Кенни не сознавал, насколько его шатало, когда он приближался к дому, он лишь думал о том, как чертовски долго до него идти. Когда он наконец подошел к крыльцу, Кенни показалось, — что он слышит пение, — он не заметил черную табличку у входа, которая возвещала о том, что это евангелистская церковь пятидесятников Пейтон-Плейс. Кенни ввалился в дверь и, увидев длинную деревянную скамью у входа, сразу сел. Никто не повернулся и не посмотрел на него. Кенни сидел, нежась в тепле, и, не вслушиваясь, слушал голоса, возвещающие о всемогущей силе исцеления Господа Бога. Время от времени собравшиеся вокруг начинали петь, и тогда Кенни поднимал отяжелевшие веки и оглядывался по сторонам.

Кроме того, что они пели, они еще прихлопывали в ладоши, и все это сопровождалось органной музыкой, отчего в голове у Кенни начинали бить колокола. Господи, негодовал он, и почему они не заткнутся.

Когда священник Оливер Рэнк начал проповедовать раскатистым, высоким голосом, чаша терпения Кенни была переполнена. «Это уж слишком, — подумал он, — черт возьми, куда меня занесло?» Кенни посмотрел вниз, пытаясь определить местонахождение своих ног, которые не позволяли ему встать, и, когда он это сделал, его голова начала описывать широкую дугу. Наконец Кенни встал. Он сделал один шаг в проход между рядами скамей и с глухим стуком упал лицом вниз.

«Черт, я последний сукин сын, если какой-нибудь ублюдок не толкнул меня».

Кенни не осознавал этого, но его мысль обрела форму в приглушенном неразборчивом бормотании.

— Тихо! — крикнул Оливер Рэнк. — Тихо!

«Сам ты заткнись, сукин сын, — пробормотал Кенни, но, к счастью, его бормотание было просто невозможно разобрать. — Любой человек, затыкающий рот другому, — сукин сын», — подумал Кенни и почувствовал себя несчастным.

— Тихо! — снова крикнул Оливер Рэнк. — Тихо! В наших рядах говорит чужой. Что он сказал?

«Я сказал, — мысленно отвечал ему Кенни, — что ты — сукин сын, который хотел бы трахаться со своей собственной мамашей. Каждый, кто толкает другого, — сукин сын».

Кенни не пытался встать или изменить позицию. Главный проход между скамьями был устелен мягкой красной ковровой дорожкой, в здании было тепло, и Кенни чувствовал себя чрезвычайно уютно.

— Это Кенни Стернс! — воскликнул один из присутствующих. — Он наверняка пьян!

— Будь осторожен, брат мой, — сказал Оливер Рэнк. — Не называй этого брата гнусными именами. Что он говорит?

— О, Господи! — вслух простонал Кенни. — Почему ты не заткнешь эту проклятую глотку?

Собравшиеся, услышав только первое слово, сказанное Кенни, начали переговариваться между собой.

Кенни перевернулся на спину, яркий свет резанул ему глаза.

— О, Иисус Христос, — стенал он, — почему никто не выключит этот трахнутый свет, — и снова конец предложения Кенни превратился в бессвязное, неразборчивое бормотание.

— Неизвестный язык! — истерически закричала какая-то женщина. — Он говорит на неизвестном языке! — В следующую секунду прихожане начали кричать хором.

Их священник говорил им, что на языке Откровения говорят только настоящие святые. Способность изъясняться на неизвестном языке Господь даровал только пророкам.

— Говори, святой! — воскликнул Оливер Рэнк, он был возбужден не меньше остальных, так как сам никогда не видел и не слышал, как говорит пророк на языке святых. — Говори! Говори!

Кенни два часа лежал на полу и бредил на непонятном языке.

— Пророк! — кричали те, кто слышал его.

— Мессия пришел, чтобы показать нам дорогу в Иордан! — кричал Оливер Рэнк.

— Святой посланец принес нам весть о втором пришествии! — кричала женщина, первая услышавшая неизвестный язык.

Одного из собравшихся буквально вынесли на улицу, и он побежал, возвещая о чуде, сошедшем на Пейтон-Плейс. Он бежал всю дорогу до «Маяка», чтобы забрать Джинни, которая сначала посмеялась, а потом согласилась пойти с ним, при условии, что она возьмет с собой своих приятелей. Вслед за прихожанином Джинни и полдюжины сопровождавших ее друзей зашли в церковь, где Кенни все еще привлекал всеобщее внимание. Муж Джинни лежал на полу и бредил, как он это обычно делал, будучи пьян, пока остальные, трезвые и, по-видимому, нормальные, люди слушали его так, будто он сейчас укажет им золотую жилу.

— Кенни Стернс! — взвизгнула Джинни, которая сама пила большую часть дня. — Немедленно встань с пола! — она пнула его ногой. — Ты пьян.

— Пусть тот, кто сам не грешен, первым бросит камень! — взревел Оливер Рэнк, глядя на подвыпившую Джинни.

Джинни отшатнулась, будто мистер Рэнк извергал пламя. Единственное слово из следующего предложения Кенни — «проститутка».

— Откровение! — воскликнул мистер Рэнк, указывая пальцем на Джинни. — Названы грешники в наших рядах!

Джинни отошла от Кенни и спряталась за спинами двух своих приятелей.

Через два часа Кенни окончательно вышел из строя. Глаза его закатились, так что были видны только белки. Четверо прихожан взяли его на руки и с превеликой осторожностью отнесли домой.

Со временем Кенни поверил в то, что это рука Господа привела его в церковь, и в то, что сам Господь Бог вложил в его уста слова Откровения. Насчет слов Кенни не был абсолютно уверен, да это его и не волновало. Прихожане евангелистской церкви пятидесятников приняли его за святого, и прошло не слишком много лет, как Кенни крестился, был посвящен в духовный сан и стал священником секты. К счастью, эта религиозная группа не считала необходимым для своего священника обучение в теологической школе, иначе Кенни не легко было бы определить свои философские убеждения.

Пейтон-Плейс не мог прийти в себя от вида экс-мастера-золотые-руки и экс-пьяницы, спешащего по улице Вязов в сюртуке и с Библией под мышкой. Джинни Стернс исправилась и приняла веру мужа, завсегдатаи «Маяка» загрустили. Если Кенни бывал с ней грубоват, как все прошлые годы, Джинни не возражала. Она чувствовала себя так, будто она святая Дева Мария, а Кенни — ангел, который явился к ней сообщить о том, что она избрана стать матерью новой надежды этого мира. Только очень, очень редко что-то внутри Кенни заставляло его задумываться, что же он делает, как священник, и что привело его на дорогу, по которой он теперь шел. Когда это случалось, Кенни пожимал плечами и отдавал все это в надежные руки Господа.

В начале зимы 1944 года Пейтон-Плейс в основном говорил только о Кенни Стернсе. Когда в город приехали два человека из Департамента Военно-морского флота и поинтересовались Лукасом Кроссом, который служил на флоте, а теперь исчез, это почти не привлекло внимания. Люди из Департамента и Бак Маккракен пришли к Селене и Джо Кроссам, задали несколько вопросов, но Селена и Джо сказали, что с тех пор, как в 1939 году Лукас Кросс уехал из Пейтон-Плейс, они его больше не видели. Люди из Департамента поспрашивали немного горожан, но никто не видел Лукаса и ничего о нем не слышал, они уехали, а город вернулся к разговорам о Кенни Стернсе, который был героем номер один.

ГЛАВА VI

Еще не успел город переварить сенсацию, причиной которой был Кенни Стернс, появился новый предмет для разговоров и всеобщего возбуждения — в Пейтон-Плейс вернулся маленький Норман Пейдж. Он вернулся в марте 1944-го, как герой, — вся грудь его была в нашивках, одна нога не гнулась, передвигался он с помощью костыля. Он вышел из поезда поддерживаемый своей матерью, которая привезла его из Бостона домой, и был встречен под «Звезды и полосы навсегда в исполнении оркестра средней школы Пейтон-Плейс и радостные крики горожан. Джаред Кларк произнес речь, в которой он приветствовал Нормана, как «охотника, вернувшегося с холмов домой, и моряка, пришедшего из дальнего плавания», хотя Норман служил в пехоте. Благотворительное женское общество в союзе с выборным комитетом и школьным комитетом объявили семнадцатое марта Днем Нормана Пейджа, организовали парад и закатили пышный банкет, куда были приглашены все горожане. Норман, усаженный на самое почетное место за столом, выступил с речью, и после нее в спортивном зале средней школы, где все это происходило, было очень мало сухих глаз. Пейтон-Плейс действительно праздновал первое возвращение героя с войны с излишком любви и сентиментальности.

81
{"b":"154461","o":1}