ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Когда Соня увидела ее в первый раз? Давно, совсем еще девочкой, кажется, ей и восемнадцати тогда не было. Сейчас ей уже пятьдесят. Ирена была гораздо старше, но сохранила бодрость, энергию, ее глубокие черные глаза светились внутренним светом.

— Карлотта ждет ребенка, — прямо с порога, едва обняв подругу, выпалила Соня.

Ирена достала карты, молча разложила их, потом взяла Сонины руки в свои и крепко сжала.

— Мужайся, — сказала она.

— Что ты хочешь этим сказать? — испуганно спросила Соня.

— Тебя ждут тяжелые испытания.

— Что ты увидела?

— Большое горе.

— Его нельзя избежать?

— От судьбы не уйдешь.

— Ты старая лгунья! — не помня себя, выкрикнула Соня. — Объясни, что меня ждет?

— Скоро сама узнаешь.

— Помоги мне, Ирена, — взмолилась Соня.

— Я не могу тебе помочь. Я не могу помочь твоей дочери. И вообще, не приходи ко мне больше, ты пророчишь несчастье.

— А ты пророчишь чушь собачью, — уже направляясь к двери, зло сказала Соня.

— Хорошо бы, если так, — еле слышно ответила Ирена.

Соня хотела помочь Марии Карлотте найти свое место в жизни. Она сердцем чувствовала, что девочке надо начать работать. Хватит без толку пиликать на скрипке, надо делать дело. Единственный, кто сейчас может ей помочь, — это Паоло Монтекки.

Соня посмотрела на часы. Стрелки показывали час десять, значит, ровно час. Сейчас Мария Карлотта должна встретиться возле консерватории с Паоло. Почему-то на душе у Сони было тревожно. Когда она, вернувшись из казино, обнаружила, что дочери нет, то почувствовала, как сердце ее сжалось от необъяснимого страха. Чтобы отогнать от себя тяжелые мысли и хоть немного поспать, она приняла две таблетки снотворного.

Соня снова взглянула на часы. «Потерпи, — уговаривала она себя, — скоро объявится Паоло, и все прояснится». Она направилась в ванную и, не останавливаясь, на ходу обняла Силию за плечи, тепло и нежно. Силия проработала у Сони уже тридцать лет, и между ними не было секретов. «Я знаю, что девочка не ночевала сегодня дома, — уже в который раз повторила про себя Соня, — но скоро все будет по-другому, жизнь Марии Карлотты изменится к лучшему».

Войдя в ванную комнату, Соня открыла кран и принялась энергично чистить зубы. Из-за шума льющейся воды она не услышала деликатного стука в дверь, поэтому, подняв голову, удивилась, увидев в зеркале за своей спиной Силию.

— Что случилось? — резко обернулась она к старушке.

Силия, бледная как полотно, смотрела на Соню неподвижным, погасшим взглядом.

— Девочка… наша девочка… — бормотала она, как во сне.

— Что? Что случилось с моей дочерью? — После недели волнений и дурных предчувствий она вдруг почувствовала опустошенность и страшную, нечеловеческую усталость.

— Она вскрыла себе вены в консерваторской раздевалке, — с трудом выговорила старушка и зажала рот рукой, словно роковые слова вырвались помимо ее воли.

Соня, точно окаменев, застыла у раковины. Вода из крана продолжала течь. Собаки, жалобно скуля, смотрели на хозяйку. Соня вспомнила слова Ирены: «Мужайся. Тебя ждут тяжелые испытания». Значит, вот что имела в виду старая пророчица.

Соня сделала шаг к двери. В руках у нее все еще была зубная щетка. Вдруг она тряхнула головой и улыбнулась.

— Это неправда, это не может быть правдой, — спокойно и убежденно сказала она.

Силия смотрела на нее глазами, полными слез.

— Почему она это сделала? — спросила Соня и детским, беззащитным взглядом взглянула на свою верную служанку.

— Она была очень одинока и боялась жизни.

— Я тоже в детстве была одинока, — возвращаясь в спальню, сказала Соня. — Одинокая девочка, одинокая женщина, одинокая старуха… Я тоже всегда боялась жизни.

— Она не вынесла предательства и обмана, она была слишком искренней и чистой, — прошептала Силия.

— Я тоже всю жизнь страдала от предательства и обмана, и вот мне пятьдесят, и я все еще копчу небо…

Соня подошла к окну и, обессиленная, опустилась в кресло. В эту минуту она чувствовала в себе такую пустоту, что не могла ни кричать, ни плакать, словно тоже умерла вместе со своей единственной дочерью. Закрыв глаза, она увидела шестилетнюю девочку, которая летним утром спускается по лестнице и входит в остерию.

ВЧЕРА

ГЛАВА 1

Пахло вином и крепкими напитками, едой с кухни, свежесваренным кофе, застоявшимся сигаретным дымом. Соня привыкла к запаху остерии, она дышала им всегда, с первых дней своей жизни, это был запах родного дома, запах городка, где она родилась.

Соня зашла за стойку и вскарабкалась на табурет перед кассой. Вставать на него ногами не разрешалось, и она это прекрасно знала, но иначе ей было не дотянуться до вазочки с белыми мелками, спрятанной высоко на полке за ликерными бутылками вместе с колодами карт. Отец не держал на виду мел и карты, чтобы они не бросались в глаза случайным посетителям. Там же, наверху, лежали и грифельные доски, на которых записывали счет во время шумных карточных игр, никогда не обходившихся без ругани и взаимных оскорблений игроков. Картежники орали и скандалили между собой не от злости или ненависти друг к другу, а просто так уж у них было заведено. Взяв мелки и доску, Соня слезла с табурета и огляделась по сторонам: родители ничего не заметили, им было не до нее. Проходя по узкому деревянному настилу мимо кофейного автомата, она чуть не ударилась головой об открытую крышку ящика для отработанного кофе.

За угловым столиком разговаривали двое пожилых мужчин. Один держал в руках газету «Коррьере делла сера».

— Что это еще за атомная бомба? — спросил тот, чья гладкая, без единого волоса голова напоминала бильярдный шар, и ткнул пальцем в газету, которую держал другой, с седыми вислыми усами.

— Это такое секретное оружие, оно может враз целый город уничтожить.

— Да ну? — удивился первый и недоверчиво покачал головой.

— Тут так написано. — Второй показал на газетную страницу. — А раз написано, — заключил он важно, — значит, точно.

— Но ведь война-то кончилась? — не сдавался первый.

Вислоусый неторопливо вынул из желтого коробка спичку, зажег, раскурил замусоленный окурок тосканской сигары и только после этого ответил, причем таким тоном, будто доверяет собеседнику великую тайну:

— В Италии кончилась, но мир ведь большой!

Последний аргумент, кажется, окончательно успокоил того, с гладким блестящим черепом.

— Да, — протянул он, — мы свое здесь, в Колоньо, уже пережили, а Хиросима, она, конечно, далеко…

К ним подошел отец и поставил на стол пол-литровый кувшин с игристым и два стакана. Из огромного радиоприемника, установленного в углу на специальной подставке, послышались звуки песни. «Цветочек луговой, поцелуй мою милую, дружок мой дорогой, в губки свежие поцелуй любимого…» — с большим чувством пел невидимый певец.

Соня задумалась о цветочке, который должен поцеловать какую-то милую-любимую, о бомбе, которая способна уничтожить целый город, например, тот, где она живет, и так глубоко вздохнула, что едкий белый дым от тосканской сигары, неподвижно висевший в воздухе, проник ей глубоко в легкие, и она закашлялась до слез. Этот гадкий дым всегда вызывал у нее отвращение, а в такое ясное, как сегодня, солнечное утро он показался ей просто тошнотворным. Отец бросил на нее нежный сочувственный взгляд. Его маленькие глазки, смотревшие на происходящее даже в годы войны с равнодушной безучастностью, теплели и смягчались, когда он глядел на дочь.

Отца Сони звали Антонио Бренна, но все называли его просто Тонино. Это уменьшительное имя очень подходило ему, потому что он был маленький и тихий. Не лишенный ироничности и даже колкого остроумия, Бренна чаще помалкивал из боязни кого-нибудь обидеть. Только за карточным столом он позволял себе шуточки, поскольку играл лучше всех и, считаясь опасным противником, был нарасхват: каждый старался заполучить его в партнеры. В глубине души Тонино оставался мечтателем и, живя в мире фантазий, навеянных фильмами и приключенческими романами, воображал себя этаким рыцарем без страха и упрека, готовым без устали отстаивать справедливость. В жизни же все получалось иначе: действительность пугала его, мягкий и кроткий от природы, он держался с людьми неуверенно. Когда в остерии случались праздничные банкеты, отец, взяв в руки аккордеон, с удовольствием пел народные песни и старинные романсы. У него был чистый приятный тенор, и Соня слушала, затаив дыхание.

20
{"b":"156684","o":1}