ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Среди тех, кому горючее все еще не безразлично, неустанно плодились легенды о завершении углеводородной эры. О штурмах нефтеперерабатывающих заводов, о взрывах на трубопроводах, о героической обороне нефтяных вышек.

Добыча, транспортировка, переработка, продажа топлива в те далекие времена были много опаснее, чем политика, наркоторговля, торговля людьми и оружием вместе взятые.

Горцы появились, когда казалось — страсти по горючему поглотят и остатки системы распределения благ, и останки вяло сопротивляющихся государственных механизмов. На планете, как и прежде, воцарится право сильного.

Легенды сходились в том, что в России горцев было не более двадцати тысяч. Как они убедили вооруженных до зубов хозяев углеводородных отраслей, как умаслили недееспособных чиновников — неизвестно и спустя века.

Факт остается фактом — властелины трубы, заправок и НПЗ сдали ключи!

На короткий миг тем, кто был близок к бизнесу, показалось — пришел звездный час… наступила третья волна еще более беспринципной, варварской приватизации.

Многие так думали — пока не прозвучали первые взрывы.

Никому не удалось склонить к сотрудничеству горцев.

С чемоданом денег, на танках, с нарядом от Правительства, под прицелом ракет средней дальности — исход был один: в случае давления горец неизменно уничтожал себя и объект, на который посягнули просители. Он взрывал заправку, завод, склад, любую другую реликвию новой эры, если его, не сумев договориться, убивали, пытали, похищали… если делали невозможной работу по распределению горючего среди тех, кто выстаивал очередь к приютам…

— Горцы никогда не были простаками, — рассказывал умудренный друг Тэрца — путник и по совместительству знаток истории Гаврилыч, — но в том, как они работают, остается явный штамп любительства и непродуманности.

Главное — погасить огонь гражданской смуты. Сначала давали бензин почти всем — поехать навестить больную бабушку, заправить автобус с туристами, перевезти мебель, наполнить керосином цистерну для заправки боевого самолета…

Потом пошли отказы. Избирательное внимание горцев к тому, о чем и почему их просят люди, росло одновременно с очередями и раздражением. Горцы действовали вслепую, но действовали… Могли заправить полный бак убившим коллегу с соседней заправки или отогнать цистерну предприятию по производству мягких игрушек. Могли обделить малолетку, спешившего отвезти умирающего отца на операцию. Или закрыть бензоколонку и неделями не подходить к воротам.

Горцы работали на грани, но не допустили бунтов и хаоса. Государства рушились, системы жизни перенастраивались на новые ритмы. Бензин из пистолетов не переставал поступать в баки красноречивых просителей.

Через десять лет у приютов не стало километровых очередей. Заправки стали чем-то вроде монастырей. Местные таскали горцам подарки, подношения, пытались устраивать их личную жизнь… сделали их главными героями мистерий, теорий заговора, басен и анекдотов.

Новая мифология никак не объясняла, откуда горцы берут горючее в стране, где не осталось железных дорог и магистральных трубопроводов, где, возможно, и сохранились работающие НПЗ или легендарные северные месторождения, только вот никто не мог сказать, в какой части Бескрайней эти чудеса расположены.

Большая часть населения и оставшихся предпринимателей не чаяли выбить что-нибудь у горцев. Тогда и появились профессионалы.

Когда родился Тэрц, связи между городами уже можно было называть условными, и горцы обслуживали одного из сотни жаждущих крови земли. Тэрц появился на свет, когда создавалась гильдия путников — профессиональных уговорщиков, которые осуществляли большинство перевозок в стране с истощающимся названием «Россия», ставшей территорией без определенных границ с еще более условной географией.

Путники находили ключи. Путники сохраняли задыхающийся пунктир связи между людьми. В шестнадцать лет Тэрц вступил в гильдию этой непредсказуемой профессии. Самой непредсказуемой и опасной после загадочного ремесла горца.

* * *

Так же немногословно состоялось объединение их судеб. Ли просто подошла сзади, прижалась грудью к его спине, обвила руками. Словно он стал деревом. Он так и стоял. Одеревеневший, не дыша, не веря в свое счастье. В нем замерло все. Тэрц решил, что мир в последнюю секунду своего существования будет именно таким — бессильным, неподвижным, но безусловно счастливым, потому как завершающий аккорд перед абсолютным ничто вобрал каждый миг произошедшего. И в этом заключался восторг — испробовав все, почувствовать это разом. Больше не дозируя, не взвешивая, не ограничивая. Вспыхнуть, не погаснув.

Ли шепнула:

— Я очень хочу этого. Ждала. Именно сегодня. Целый день все вокруг — то мягкое и расслабленное, то пульсирует и наливается кровью. Руки и мысли путаются.

Она оттащила его в шикарную душевую кабинку, которая в этой хижине выглядела как соболь на юродивом. Многочисленные краны, кнопочки, лабораторная чистота.

«Неужели японцы все еще развозят запасы?» — это была последнее независимое размышление путника. С этого момента и до конца жизни любое движение, переживание, мысль имели привкус стойкой памяти о девушке-горце.

Ли толкнула его под ледяную воду прямо в одежде. Кожа Тэрца вспыхнула в ней, как в огне. Он не выскочил, не заорал, потому что вокруг него вилась Ли. Происходящее утратило непрерывность. Время распалось на череду вспышек-картинок.

Тэрц боком на полу кабинки (свалился? отказали ноги?), Ли рядом, мокрая одежда хлюпает на теле, оно еще более худое, чем казалось раньше. Ее впервые за их встречу улыбающееся лицо строго под вертикальными струями воды, обрушивающей на них пещерный, колодезный холод.

Он все еще барахтается, стараясь выбраться из одежды. Ли уже голая. Руки Тэрца сводит судорогой. Она его раздевает, потому что он беспомощен, как ребенок. Вместе с одеждой она счищает, срывает с тела налипшую грязь.

Он пытается ощутить сведенные холодом конечности, но чувствует только губы Ли, давно не пытаясь понять, где они настойчивей его терзают, какая часть тела готова откликнуться, какая онемела. Он перестает выбирать, что целовать, сминать, прикладывать к себе, как единственное спасение от вездесущего мороза. Грудь это, нога или сохранившая тепло раковина в изгибах ее тела.

Ему все время кажется, что от него отделяется самая нужная часть. Не рука, не голова. Словно преодолев преграду ребер, на волю выскакивает сердце. Тэрц втирает, вталкивает в себя неотделимое. Возвращает себе, каждый раз понимая — это Ли. Опять Ли, снова Ли. Тэрц хочет вернуть ее в себя за каждую секунду жизни, что он прожил не с ней.

Когда Тэрц чувствует — сделано все, чтобы неразрывными путами связать с ней каждое мгновение и прошлого, и будущего, он замирает. Ли, словно боясь не успеть сделать что-то не менее важное, двигается быстрее. Он уверен — она плетет такую же паутину из своей жизни, соединяя ее с его судьбой. Ли кричит, обозначая, что и ее работа закончена.

Словно повинуясь этой команде, перестает бить вода из душа. Сломался насос? Опустел бак с водой? Незаметно наступила новая эра?

* * *

Тэрц никогда не видел одежды, подобной той, что надела Ли на следующее утро, — приталенный блейзер, бриджи. Видя его смущение, Ли предложила:

— Отец у меня такой же длинноногий. Все как у тебя — лысая грудь, вечно растерянный взгляд. Я подберу четкий прикид.

Теперь Тэрцу нравилось абсолютно все в Ли. Старомодные словечки, курносая грудь, тоненькая нитка губ, покачивающаяся походка… Несколько комплиментов он произнес вслух и получил смокинг, белую сорочку с манишкой и бабочку.

Лес подернут легкой дымкой. Травы в человеческий рост блестят от росы. Ли уговорила совершить утренний марафон на первоклассных велосипедах, которые, так же как и душевая кабинка, достались в подарок от последнего торгового каравана, прошедшего по этим местам пять лет назад.

Путник и горец, улюлюкая, взрывая тишину гудками, рванули по изрытому колдобинами шоссе. Солнце постреливало все более уверенными лучами сквозь частокол гигантских сосен. Ли легко опережала своего чертыхающегося спутника.

28
{"b":"156751","o":1}