ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Степан Андреевич, кстати, а как вы узнали, что вы последний русский? — удивилась вдруг Земфира, и теперь уже синий огонь жгучего любопытства зажегся в ее глазах. — Может, эта нация сто лет как исчезла с лица Земли, ну, как эти самые туры?

Степан Андреевич пристально посмотрел на Неискушенную в расовых вопросах таджичку, покачал головой, как бы говоря «эх, молодо-зелено», и произнес уверенно, делая ударение на каждом слове, точно диктуя секретарше важный документ: «Нет, я точно русский. Я давно и долго размышлял. У меня и фамилия русская — Иванов, и имя русское, и отчество есть, и внешность подходящая».

Он встал и подошел к журнальному столику, придвинутому прямо к стене, и с гордостью посмотрел в висящее над ним овальное зеркало, оправленное в богатую чеканную бронзовую раму. В нем отразилось широкоскулое лицо с желтой кожей, плоским маленьким носом, узким разрезом глаз и прямыми, жесткими, черными волосами, заплетенными на затылке по традиции предков в длинную, почти до пояса, косу.

Арсений Данилов

ВОЗВРАЩЕНИЕ ГЕРОЕВ

Дверь закрылась бесшумно.

Каждый, кому доводилось терять свободу, знает: осознание случившегося приходит именно в этот момент. Кажется — кажется, — что ты понимаешь все гораздо раньше. Когда стучатся в дверь, когда показывают корочки, когда связывают за спиной руки прочной веревкой, когда без нужды толкают прикладом в спину, чтобы подавить волю и дать почувствовать все неприятные нюансы нового твоего положения. Но нет, по-настоящему все осознаешь только после того, как оказываешься в пределах, покинуть которые не можешь по своей воле. В этот момент что-то внутри натягивается, готовится лопнуть. Если ты попадаешь в общую камеру — высокое звучание струн души гасят взгляды тех, кто уже обжился в хате и собирается обживать тебя. Оценить, что из-за этого теряется, может только тот, кто попадает в камеру одиночную. Урри был из их числа.

Печаль пронзила его душу, и некоторое время он наслаждался этим чувством, размышляя над тем, как бы получше зарифмовать его с тонким лучом восходящего над Красным морем солнца (откуда только берется дурацкая привычка вязать по утрам?), который падал из зарешеченного окошка под самым потолком на покрытую пробкой стену. Впрочем, эмоциональная встряска была слишком сильна, нужные слова в голову не приходили, и Урри в конце концов решил пока осмотреться и отдохнуть, а стихотворение сложить позже.

Камера имела вполне дружественный интерфейс. Слева от двери, у стены, совсем рядом с солнечным тушканчиком, помещались письменный стол и письменный стул. Урри оценил продуманность их расположения — в самой светлой части помещения. Ножки стола и стула были прикручены к полу, так же как и ножки мягкого дивана, расположившегося у стены напротив, под окошком. Впрочем, все это было вполне ожидаемым — если не по оформлению, то по номенклатуре. Урри не сомневался, что попадет в VIP-апартаменты. Свой статус он оценивал без ложной скромности. Именно поэтому его удивил не мягкий диван, а спартанский санузел: большая корзина-параша (справедливости ради — очень качественного плетения) и рукомойник над ней.

Была и приятная неожиданность — кресло-качалка. Само наличие такого предмета мебели в тюремной камере казалось столь нереальным, что Урри зафиксировал его в последнюю очередь. Спокойствие, подаренное секундами рутинного изучения комнаты, сменилось новым приступом волнения. Урри был уверен, что кресло сюда поместили непосредственно перед его появлением и явно по результатам изучения привычек будущего постояльца. Урри обожал сидеть в кресле-качалке, размышляя о разном. Такая предупредительность одновременно льстила неявным признанием значимости его творчества и пугала явным намеком на основательность предстоящей работы с ним.

А уж то, что по такому случаю местные умельцы соорудили хитроумные шарниры, соединявшие полозья кресла с полом — качаться можно, бить входящих креслом по голове нельзя, — вызывало нечто вроде благоговейного трепета. Потратив на него с полминуты, Урри все-таки потер намятые веревкой запястья (поначалу он хотел отказаться от банального жеста) и уселся в кресло, потратив оставшееся до первого допроса время на размышления о том, каким же он будет — первый допрос.

* * *

— Рассказываем, рассказываем.

Офицер снял кепи и протер покрытую росой лысину носовым платком. При этом он потешно закатил глаза, явно пытаясь видеть, что делает. Урри улыбнулся, но продолжал молчать.

— Смешно тебе? — спросил офицер, спрятав платок и вернув кепи на полированную макушку.

Урри не ответил.

— Ну, это только по неопытности, — сказал офицер, поднявшись со стула. По неловкому движению стало ясно, что стул офицера тоже прикручен к полу.

Урри внутренне согласился. Впрочем, он уже понял, что происходящее в эту минуту является всего лишь прелюдией. И имеет гораздо большее значение не для него, а для этого офицера, которому для карьерного роста требовалось почти невозможное — добиться нужного прямо сейчас, за то недолгое время, что отводят в таких случаях молодым стажерам. Наблюдатели, несомненно, находились за плотной шторой из бус, заменявшей одну из стен камеры. Нижние концы нитей крепились к полу, так что пройти сквозь завесу едва ли было возможно — а вот слушать, что творится в камере, она никак не мешала. Находящиеся за шторой вели себя тихо, Урри не удалось различить ни малейшего шороха. Тем не менее, как уже было сказано, сомнений по поводу того, кто находится за шторой, у Урри не было. Ну а поскольку офицер своей грубостью не вызывал положительных эмоций, Урри не собирался ему помогать. Поэтому он молчал.

Офицер обошел стол и присел на его край, прямо перед Урри. Это показалось сильным ходом — так офицер казался гораздо выше клиента. Урри подумал, что стажер не так уж безнадежен.

— Я тебе так скажу…

Офицер выдержал паузу. Еще один правильный ход. Стоит сказать хоть что-то — а тут явно подразумевался встречный вопрос «Как?» — и снова замолчать будет гораздо труднее. Урри молчал. Но не сдержал новой улыбки.

— …так скажу, да. Если б мне не связали руки, — офицер ткнул пальцем вверх, — ты бы у меня уже серенады пел. И забыл бы, как улыбаться.

«Я могу сказать то же самое», — подумал Урри. Не произнести это вслух стоило ему больших усилий. Больно уж смешно получалось.

— Чего? — спросил офицер, подавшись вперед.

Урри подумал, что по рассеянности озвучил промелькнувшее в голове. Такое с ним часто случалось.

— Дятел. Жаль, бить тебя нельзя. Не пойму, почему.

Офицер встал. Наклонил голову к самому лицу Урри:

— Ты, дурак, еще ничего не понял. Тебе не выйти отсюда, понял?

Желание офицера быть понятым вызвало некое подобие симпатии, но не более того. А дальше стало ясно, что офицера недавно перевели из другого учреждения, судя по всему, связанного с оперативной работой на местах. Офицер выпрямился, крякнул и очень сильно пнул ножку стула, на котором сидел Урри. Прием, безусловно, эффективный — не столько из-за прямого физического воздействия, сколько из-за неумолимо возникающей ассоциации с казнью через повешение, что уверенности в себе не добавляет. Но тут стул был прикручен к полу — и результат получился обратный. Офицер громко вскрикнул и повалился на пол, ухватившись двумя руками за ушибленную ступню. Оскалив зубы, он зашипел, сдерживая более громкие звуки, теснившиеся в могучей груди.

— Можете забирать! — крикнул Урри, подняв голову к потолку и захохотав.

— Молод еще дядьке указывать, придурок, — сказали за шторой. — Забирайте.

Через секунду в комнату зашел конвой.

* * *

Пока Урри отсутствовал, в камере произошли некоторые изменения. Связанные с письменным столом. В первый раз он был совершенно пуст, теперь же там появились письменные принадлежности. В специальное гнездо (Урри поначалу его не заметил, вероятно, оно прикрывалось плотной заглушкой) был вставлен карандаш — так, что над поверхностью стола оставалось только остро отточенное жало, которым, при желании, можно было больно уколоть палец, но на более серьезные свершения карандаш не годился. Рядом с карандашом лежал стеклянный планшет, к которому снизу был приклеен лист бумаги. Четыре угла планшета были скреплены с поверхностью стола цепочками так, что его нельзя было поднять над столом более, чем на полдюжины дюймов. Края стеклянного планшета имели овальную форму. Урри не сомневался, что и разбить его нельзя.

39
{"b":"156751","o":1}