ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— То, что я пришел сказать, — заявил он, — должно быть сказано сразу и без всяких церемоний.

— Говорите долго или коротко, как вам угодно. Я готов выслушать все, что вы скажете.

Маркиз оглядел комнату и сказал:

— На каких условиях вы расстанетесь с этим клочком бумаги?

— Ни на каких! — и склонив голову набок, заложив руки за спину, Ньюмен пристально посмотрел в обеспокоенные глаза маркиза. — Для такого разговора и впрямь не стоит садиться.

Месье де Беллегард с минуту помолчал, словно не услышал отказа.

— Вчера вечером, — заговорил он наконец, — мы с матушкой обсуждали рассказанную вами историю. Наверно, для вас будет сюрпризом, если я скажу, что мы считаем этот ваш документ… э… э… — он сделал небольшую паузу, — мы считаем его подлинным.

— Вы забыли, что, имея дело с вами, я привык к сюрпризам, — засмеялся Ньюмен.

— Даже самое малое уважение к памяти моего отца, — продолжал маркиз, — заставляет нас противиться тому, чтобы он предстал перед светом как автор столь… столь дьявольского покушения на репутацию своей супруги, чья вина состояла лишь в том, что она покорно сносила несправедливые оскорбления, которыми ее осыпали.

— А, понимаю! — воскликнул Ньюмен. — Вы готовы на все ради памяти отца! — и он засмеялся, как смеялся, когда его что-то сильно забавляло — беззвучно, с сомкнутыми губами.

Но преисполненный важности и серьезности месье де Беллегард даже бровью не повел.

— У отца осталось несколько близких друзей, для которых известие о столь… столь… э… неблаговидно инспирированном измышлении было бы настоящим ударом. Даже если бы мы, допустим, воспользовавшись медицинскими свидетельствами, точно установили, что рассудок отца помутился под воздействием лихорадки. Il en resterait quelque chose. [160]В лучшем случае это бросит на отца тень, скверную тень.

— Не беспокойтесь о медицинских свидетельствах, — сказал Ньюмен. — Оставьте в покое докторов, и они оставят в покое вас. Не стану скрывать: я у врачей ничего не запрашивал.

Ньюмену почудилось, будто на лице месье де Беллегарда, похожем на бесцветную маску, мелькнуло выражение, позволяющее думать, что это известие было для маркиза крайне отрадным. Впрочем, может статься, это Ньюмену только показалось, так как маркиз величаво продолжал развивать свои доказательства.

— Вот, например, мадам д’Отревиль, — сказал он, — которую вы упомянули вчера. Не представляю себе, что могло бы потрясти ее больше.

— А я, знаете ли, вполне готов потрясти мадам д’Отревиль. Это входит в мои планы. Я предполагаю потрясти еще множество людей.

С минуту месье де Беллегард изучал строчку на тыльной стороне своей перчатки. Потом, не поднимая головы, сказал:

— Мы не предлагаем вам деньги. Мы находим, что это бесполезно.

Ньюмен отвернулся, сделал несколько шагов по комнате, потом снова подошел к маркизу.

— А что вы мне предлагаете? Насколько я могу судить, щедрости можно ожидать только от меня.

Маркиз опустил руки по швам и чуть поднял голову.

— Мы предлагаем вам воздержаться от нанесения подлого удара по памяти человека, который, хотя и не был лишен недостатков, лично вам ничего плохого не сделал. Иными словами, мы предлагаем вам шанс, который не оставил бы без внимания джентльмен.

— На это можно выставить два возражения, — ответил Ньюмен. — Во-первых, о так называемом шансе, который вы мне предлагаете, — вы же не считаете меня джентльменом — это ваш главный довод против меня. Не стоит обыгрывать один и тот же принцип на разные лады. А во-вторых… одним словом, вы просто несете чушь!

Мы уже говорили, что Ньюмен даже в самом сильном раздражении оставался верен некоему идеалу, в соответствии с которым он не разрешал себе говорить грубости, поэтому он сразу пожалел о резкости своих слов. Но тут же убедился, что маркиз отнесся к ним гораздо спокойнее, чем можно было ожидать. Месье де Беллегард, как и подобает важному послу, в роли которого он все еще выступал, продолжал игнорировать выпады своего противника. Он рассматривал позолоченную завитушку на противоположной стене, а потом перевел взгляд на Ньюмена, словно тот тоже был причудливым капризом отделки в вульгарном убранстве комнаты.

— Надеюсь, вы понимаете, что вам-то самому это все не на пользу.

— Что вы хотите сказать? Что значит «не на пользу»?

— Совершенно ясно, что вы подведете прежде всего себя. Но я так полагаю, это тоже входит в ваши планы. Вы собираетесь забросать нас грязью и считаете или, во всяком случае, надеетесь, что какая-то грязь к нам прилипнет. Однако мы превосходно знаем, что этого, разумеется, не получится, — покровительственным тоном стал объяснять маркиз. — Но вы рискуете и, по-видимому, готовы всем показать, что у вас у самого руки в грязи.

— Прекрасные метафоры, особенно первая, — сказал Ньюмен. — Я действительно рискую ради того, чтобы к вам что-то прилипло. А что до моих рук, то они чисты: я касался этого грязного дела лишь кончиками пальцев.

Месье де Беллегард некоторое время рассматривал внутренность своей шляпы.

— Все наши друзья целиком на нашей стороне, — сказал он. — Они поступили бы так же, как мы.

— Я поверю в это, когда они сами мне об этом скажут. А пока позвольте мне придерживаться более высокого мнения о человеческой природе.

Маркиз снова уставился в свою шляпу.

— Мадам де Сентре была чрезвычайно привязана к отцу. Если бы она знала о существовании этих нескольких запечатленных на бумаге слов, которыми вы намерены столь скандально воспользоваться, она гордо потребовала бы от вас передать записку ей и уничтожила бы ее, не читая.

— Вполне возможно, — ответил Ньюмен. — Но она не узнает. Вчера я побывал в монастыре и представляю, каково ей сейчас. Упаси нас, Господи, оказаться на ее месте! Вам нетрудно догадаться, убедило ли меня это посещение быть к вам снисходительней.

По-видимому, больше месье де Беллегарду было нечего предложить, но он продолжал стоять, элегантный и недвижный, как человек, уверенный, что само его присутствие является убедительным аргументом в споре. Ньюмен наблюдал за ним и, хотя ни на секунду не забывал о своих намерениях, ощущал нелепое добросердечное стремление помочь маркизу уйти достойно.

— Предложите что-нибудь сами, — сказал маркиз.

— Верните мне мадам де Сентре — верните такой, какой вы ее у меня отняли.

Месье де Беллегард откинул назад голову, и его бледное лицо вспыхнуло.

— Никогда! — воскликнул он.

— Вы просто не можете!

— Мы не сделали бы этого, даже если бы могли! Чувства, заставившие нас воспротивиться этому браку, не изменились.

— «Воспротивиться?» Хорошо сказано! — воскликнул Ньюмен. — Вряд ли стоило являться сюда ради того лишь, чтобы сообщить мне, что вы нисколько не стыдитесь своего поступка! Об этом я догадался бы и сам.

Маркиз медленно направился к выходу, и, последовав за ним, Ньюмен распахнул перед гостем дверь.

— То, что вы собираетесь сделать, будет крайне неприятно, — проговорил месье де Беллегард. — Это ясно. Но всего лишь неприятно, не более того.

— Как я понимаю, — возразил Ньюмен, — и этого вполне хватит.

Маркиз немного постоял, глядя в пол, словно напрягал свою изобретательность, стараясь придумать, что еще можно сделать ради спасения репутации отца. Потом испустил тихий вздох, решив, по-видимому, что, к сожалению, не может избавить покойного маркиза от кары, которая постигнет его за порочность. Он едва заметно пожал плечами, взял из рук слуги в вестибюле свой изящный зонтик и походкой джентльмена вышел вон. Ньюмен стоял, прислушиваясь, когда за маркизом закроется дверь.

— Ну вот, начало положено, — медленно заключил он.

Глава двадцать пятая

Ньюмен отправился с визитом к комической старухе — герцогине — и застал ее дома. От нее как раз уходил надменный старый джентльмен с тростью, украшенной золотым набалдашником. Раскланиваясь, он в витиеватых выражениях заверил Ньюмена в своем глубочайшем почтении, и наш герой решил, что это, наверно, один из тех загадочных аристократов, с которыми его знакомили на балу у мадам де Беллегард. Сидевшая истуканом герцогиня, по одну сторону которой высился вазон с цветком, по другую — стопка романов в розовых обложках, а с колен свисала длинная вышивка, являла собой зрелище величественное и впечатляющее, но при этом выражение ее лица было в высшей степени любезным, и в том, как она держалась, не замечалось ничего, что могло бы помешать Ньюмену пуститься в откровения. С удивительной легкостью выбирая темы, она заговорила с ним о цветах и книгах и забросала вопросами о театрах, о странных обычаях его родины, о его впечатлении от Франции и мнении о тех, кто составляет ее прекрасную половину, посетовала на сырость в Париже и похвалила прелестный цвет лица американских дам. Словом, то был блестящий монолог, поскольку герцогиня, подобно большинству своих соотечественниц, отличалась своеобразным складом ума, побуждавшим ее утверждать свое мнение, нисколько не интересуясь мнением собеседника; она была мастер изрекать mots и сама пускала их в обращение; любила подкинуть собеседнику банальное суждение, изящно позолоченное галльским юмором. Ньюмен пришел к ней посетовать на свою судьбу, но почувствовал, что сетования здесь неуместны, и понял, что холодку неприятностей сюда ход заказан, здесь атмосфера устойчиво насыщена сладостными, милыми сердцу и уму, возвышенными благоуханиями. К нему вернулись мысли, с которыми он наблюдал мадам д’Отревиль на предательском празднике у Беллегардов; она напомнила ему тогда старую комедийную актрису, прекрасно играющую свою роль. Вскоре он отметил, что она не спрашивает его ни о ком из их общих знакомых, не вспоминает об обстоятельствах, при которых он был ей представлен, но стараясь разыграть неведение, прикидывается, будто не знает, что эти обстоятельства переменились, не напускает на себя сочувствующий вид, нет, просто улыбается, болтает и восхищается нежными оттенками шерсти на своей вышивке, словно Беллегарды и их коварство принадлежали совсем другому миру. «Увиливает», — сказал себе Ньюмен и, подметив это, стал наблюдать, удастся ли герцогине сохранить нейтральную позицию. Она проделала это мастерски! В маленьких, ясных, живых глазках — единственной черте лица, позволявшей допускать мысль о ее привлекательности, — не мелькнуло ни тени скрытого понимания обстановки, ни намека на опасение, что Ньюмен осмелится вторгнуться в область, которую она предлагала ему обойти. «Клянусь, У нее это здорово получается! — отметил он про себя. — Все они откровенно стоят друг за друга. Человеку со стороны, пожалуй, не следует им доверять, но сами они спокойно могут друг на друга положиться».

вернуться

160

Кое-что останется (франц.).

87
{"b":"156781","o":1}