ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

И они продолжали путь к отелю.

– Иными словами, – сказал Стрезер, когда они достигли двери, – ни с одной женщиной ты сейчас не связан?

– Помилуйте, при чем тут женщины?

– Как при чем? Разве не в этом препятствие?

– Чему? Моему возвращению домой? – Чэд явно был удивлен. – Вот уж нет! Неужели вы думаете, что, когда мне захочется домой, у кого-то достанет силы…

– Удержать тебя? – подхватил Стрезер. – Видишь ли, мы полагали, что все это время некто – а возможно, даже несколько лиц – усердно мешали тебе «захотеть». Ну, и если ты вновь попал в чьи-то руки, это может повториться. Ты ведь так и не ответил на мой вопрос, – не успокаивался он. – Впрочем, если ничьи руки тебя не держат, тем лучше. Стало быть, всё за то, чтобы тебе, не мешкая, ехать.

Чэд молчал, взвешивая его доводы.

– Я не ответил вам? – В его голосе не слышалось негодования. – В подобных вопросах всегда что-то преувеличено. К тому же как прикажете понимать ваше «попал в чьи-то руки»? Это очень неопределенно. Можно быть в чьих-то руках, не будучи в них. И не быть, будучи целиком. И потом разве можно кого-то выдавать. – Он словно любезно разъяснял. – Я ни разу не дал себе увязнуть – ну так, чтобы по горло, и, что бы там ни было и как бы там ни было, никогда ничего в таком роде не боялся. – В этих разъяснениях имелось нечто сдерживающее Стрезера, и, пользуясь его молчанием, Чэд продолжал. Следующей фразой он как бы протягивал руку помощи Стрезеру: – Неужели вы не понимаете, как я люблю сам Париж!

Эта неожиданная развязка и в самом деле ошеломила нашего друга.

– Ах, вот оно что! – негодовал он. Однако улыбки Чэда хватило, чтобы развеять его негодование.

– Разве этого недостаточно?

Стрезер было задумался, но ответ вырвался сам собой:

– Для твоей матушки – нет, недостаточно!

Однако, высказанное вслух, это утверждение показалось скорее забавным, оно лишь вызвало у Чэда приступ смеха, настолько заразительного, что Стрезер и сам не устоял. Правда, он тут же справился с собой.

– Позволь уж нам придерживаться собственной версии, – заявил он. – Но если ты и вправду полностью свободен и так независим, тебе, мой милый, нет оправдания. Я завтра же напишу твоей матушке, – добавил он. – Доложу, что убедил тебя.

Это сообщение, видимо, вновь подстегнуло в Чэде интерес:

– И вы часто ей пишете?

– Постоянно.

– И длинные письма?

Каков наглец! Стрезер уже терял терпение:

– Надеюсь, они не кажутся ей слишком длинными.

– О, без сомнения. И так же часто получаете ответ?

Стрезер вновь позволил себе помолчать.

– Так часто, как того заслуживаю.

– Матушка, – сказал Чэд, – пишет прелестные письма.

– Ты никаких не пишешь, милый мой. – И Стрезер, задержавшись у закрытой porte-cochиre, остановил на молодом человеке внимательный взгляд. – Впрочем, Бог с ними, с нашими предположениями, – добавил он, – раз ты и вправду ничем не связан.

Чэд, однако, счел свою честь задетой:

– Никогда и не был, смею утверждать. Я всегда – да, всегда, поступал только по собственному усмотрению. – И тут же добавил: – Сейчас тоже.

– Вот как? Так почему же ты здесь? Что тебя держит? – спросил Стрезер. – Ведь ты давно уже мог уехать.

Чэд в упор посмотрел на Стрезера и, откинув голову, сказал:

– По-вашему, всему причина – женщины?

Казалось, он был глубоко удивлен, и слова, в которых он это удивление выразил, прозвучали на тихой улице так отчетливо, что Стрезер было испугался, но вовремя вспомнил, что они говорят по-английски и, следовательно, вне опасности.

– Стало быть, вот как вы думаете в Вулете? – продолжал наступать на него молодой человек.

Вопрос был не в бровь, а в глаз; Стрезер изменился в лице: он сознавал, что, говоря его же словами, сел в лужу. Видимо, он по бестолковости исказил то, что думают в Вулете, и, прежде чем ему удалось исправить положение, Чэд вновь на него напустился:

– В таком случае, вынужден заметить, у вас низменный образ мыслей.

Увы, это мнение полностью совпало с собственными размышлениями Стрезера, навеянными приятной атмосферой бульвара Мальзерб, а потому подействовало на него особенно тягостно. Если бы такую шпильку пустил он сам – даже в отношении миссис Ньюсем, – она была бы только во благо, но, пущенная Чэдом, к тому же вполне обоснованно, царапнула до крови. Нет, они не отличались низменным образом мыслей и не имели к этому ни малейшей склонности, и тем не менее пришлось признать, что действовали – да еще упоенные собой – исходя из положений, которые можно было легко обратить против них. Во всяком случае, Чэд бросил ему обвинение, и своей прелестной матушке тоже, а заодно, поворотом кисти и стремительным броском далеко летящего лассо, захлестнул и Вулет, который в своей гордыне пасся по одним верхам. Бесспорно, Вулет, и только Вулет, вбил в мальчика грубость манер; и теперь, уже вступив на иной путь, он, стоя здесь, посреди спящей улицы, упражнялся в том, что в него вбили, против тех, кто в него это вбил. И получалось так: они приписывали ему вульгарность, а он взял и одним махом ее с себя стряхнул и – так, по крайней мере, ощущал это Стрезер – стряхнул на своего американского гостя. Минуту назад Стрезер спрашивал себя, не язычник ли его молодой друг; сейчас ему впору было спросить: уж не джентльмен ли он? Мысль, что человек не может быть и тем и другим одновременно, в этот миг, по крайней мере, не пришла ему в голову. Ничто кругом не отрицало подобного сочетания; напротив, все говорило в его пользу. И Стрезеру подумалось: вот путь к пониманию самого трудного вопроса; правда, на месте одного вопроса мгновенно вставал другой. Не потому ли, что Чэд научился быть джентльменом, он овладел маневром – искусством так безупречно держаться, что язык не поворачивался говорить с ним начистоту. Где же все-таки ключ к причине всех причин? Пока, во всяком случае, Стрезеру не хватало слишком многих ключей, и среди прочих – ключей к ключам. И, значит, ничего не оставалось, как честно признаться самому себе, что в очередной раз он оказался профаном. К этому времени он уже привык получать такого рода щелчки-напоминания, в первую очередь от самого себя, о том, что он то сего, то того, то другого не знает. Но Стрезер терпел их – во-первых, потому что это оставалось его тайной, а во-вторых, потому что вносило немалый вклад. Пусть он не знал, что плохо, но – поскольку другие не догадывались, как мало он знает, – мог мириться с таким положением вещей. Но сейчас он не знал, да еще в таком важном пункте, что хорошо, и Чэд, по крайней мере, это понимал, а потому нашему другу приходилось очень туго: он чувствовал себя разоблаченным. Чэд и в самом деле постарался как можно дольше продержать его в этом неприятном состоянии – по крайней мере, до тех пор, пока не счел, что с него хватит и можно снова милостиво его выручить. Так он в конце концов весьма изящно и сделал. Но сделал так, как если бы вдруг напал на счастливую мысль, которая все могла его другу объяснить.

– О, со мною все в порядке! – бросил он.

И с тем, в полном смятении чувств, Стрезер отправился спать.

IX

Так оно, видимо, и было – судя по тому, как после того разговора вел себя Чэд. Он был преисполнен благожелательности к послу матушки, который, однако, несмотря на все знаки обрушившегося на него внимания, умудрился поддерживать и другие связи. Правда, его свидания с миссис Ньюсем, когда, вооружась пером, он беседовал с нею в своем номере, нередко нарушались, зато стали содержательнее и происходили чаще, чем когда-либо прежде; они перемежались часами, которые он посвящал Марии Гостри, хотя и по-иному, но с не меньшей серьезностью. Теперь, когда, выражаясь словами нашего друга, у него и впрямь находилось что порассказать, он, к собственному удивлению, проявлял – по части всяких неловкостей, какие могли возникнуть при подобных двойных отношениях, – одновременно и больше осмотрительности, и больше спокойствия. Он очень тонко представил в письмах к миссис Ньюсем свою полезную приятельницу; однако с некоторых пор его донимали опасения, что Чэд, который из любви к родимой матушке вновь взялся за брошенное было перо, возможно, делал это еще тоньше. Нашего друга вовсе не устраивало, чтобы сведения о нем поступали к миссис Ньюсем из рук Чэда, исключая разве те, которым надлежало именно из них поступать; меньше всего ему хотелось, чтобы в общение между матерью и сыном вкрался элемент легкомыслия. А потому, желая предвосхитить такого рода злополучную случайность, он с полной откровенностью живописал молодому человеку все подробности, в их точной последовательности, своей занятной дружбы с мисс Гостри. Рассказывая об этом мило и любезно, он именовал их знакомство «вот такой историей» и искренне полагал, что не берет греха на душу, определяя эту дружбу эпитетом «занятная» – сам он относился к ней вполне серьезно! Он льстил себя мыслью, что даже преувеличивает дерзновенную вольность, какой была отмечена его первая встреча с этой поразительной дамой, и придерживался исключительной точности в изображении нелепых обстоятельств, при которых она произошла – то есть не скрыл, что они «подцепили друг друга» чуть ли не на улице; он руководствовался мыслью – и какой тонкой! – что, выказывая удивление неосведомленностью противника, ведет войну на его территории.

28
{"b":"156782","o":1}