ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

       - Ты думай, кого сволочью называешь!

       - Тебя! И его! И всех вас! Сволочи вы! Сами нелюди! Сами...

       Напарник толкнул бабу в грудь.

       - Свали, коза...

       - Нелюдь! Урод моральный! Фашист! - она брызгала слюной и сверкала глазами, несчастная дурочка. Напарник вырвал плакат и, переломив древко об колено, швырнул на землю.

       Баба завизжала и, выхватив перцовый баллончик, пустила струю в лицо напарнику.

       Он заорал, завертелся, размахивая руками.

       - Все, мля! Сука, ты труп! Ты...

       Баба отступала, не спуская с напарника заплаканных глаз.

       - Беги, дура! - рявкнул Глеб. - Беги, пока можешь.

       - Да держи ты ее! - напарник остановился и тер слезящиеся глаза, он дышал часто, а из носа текли сопли. Баба развернулась и неловкой рысью потрусила в лес.

       - Глеб!

       - Нет. Не надо, - Глеб схватил напарника за руку. - Она ж человек. А людей мы не трогаем.

       - Идиотка несчастная... и ты хорош. Мог бы... - Напарник прыгнул на щит и скакал, разбивая в щепу. Когда успокоился, Глеб сказал:

       - Пойдем. Ну с ними связываться... она не понимает.

       Все сделанное было правильно. А жалость и слезы - для слабаков.

       Это же Глеб говорил себе, выбивая пыль из старого мешка, набитого песком. Мешок принимал удар за ударом, раскачивался. Из расходящегося на боку шва на пол сыпался песок, и скрипел под ногами.

       Сами.

       Виноваты.

       Так правильно. Только так и не иначе.

       Жалость - опасна. Жалость у тех, кто вытянулся жидковатой цепью вдоль заводского забора, заслоняя щербины на нем рукописными плакатами. Пусть себе стоят, пусть ложатся перед серыми грузовиками и пусть вопят, когда солдатики начинают оттаскивать. Иногда у Глеба возникало желание дать этим людям то, что они просят. Пусть бы хлебанули свободы и дружбы, сколько ее хватило.

       Пожалуй, ненадолго.

       Поэтому пусть страдают страдающие, а сильные позаботятся, чтобы была у слабых возможность плакать. Мир - для людей.

       А мешок - для битья.

       Он качнулся, расширяя амплитуду, и, поймав момент, когда Глеб замешкался, ударил в грудь. Не больно, но чувствительно. Шов на боковине треснул, а песок струей полился на пол.

       Хватит на сегодня. Под крышей сарая ворковали голуби. До смерти мира оставалось еще время, названное временем надежды. Было его не так много, но не так и мало. И странный договор, который Глеб подписал, вспоминался все чаще.

       Особенно в дни, когда со стороны бывшего химзавода тянуло гарью.

       Запах останется надолго. Он пропитал это место, всосавшись в трещины на фундаменте, в поры и проломы зданий, в черную накипь расплавленного пластика, застывшую на бетоне. Как будто плесень проступила. Сияли на солнышке стреляные гильзы. Под ногами хрустело стекло. Небьющееся в теории, на практике оно разлетелось сотней тысяч кубических осколков. Те вплавились в асфальт, и теперь блестели на солнце, словно стразы на юбке модницы.

       Глеб шел, придерживая винтовку, и пальцы искалеченной руки поглаживали приклад.

       Он отмечал детали.

       Рваная рана в стене. Вываленные взрывной волной ворота. Искореженная жаром кумулятивного заряда вышка. Перекрученное штопором тело Антоши Наводника, узнать которого можно лишь по татуировке - лицо обгрызено. Безымянный череп на кабине просевшего болотохода объеден чисто, только на затылке остался ровный кружок черных волос.

       Глеб не помнил, у кого были такие. Беспамятство радовало.

       - Нет хуже работы - пасти дураков. Бессмысленно храбрых - тем более, - сказал он, отдавая честь Антоше. Пустые глазницы смотрели с жалостью. Наверное, Антоша ждал другого посвящения, но в голову больше ничего не приходило. - Но ты их довел до родных берегов своею посмертною волею. Извини, что не все дошли. Я вот отстал и... Извини, начальник. Судьба даст - свидимся.

       Особенно сильно пострадала центральная часть поселка. Сквозь буферную зону точно смерч прошел. И он не остановился, встретив преграду внутреннего вала.

       И Глеб смотрел на развороченные дома. На испещренные следами автоматных и пулеметных очередей стены. На рухнувшие лестничные клетки и уцелевшие фасады, что повисли на железных жгутах внутренних опор. Не дома - театральные декорации. И воронки на асфальте из той же пьесы.

       Глеб отступил. Он - не похоронная команда. Ему бы выжить.

       Стук донесся со двора. Настойчивый, громкий, словно кто-то колотил палкой по ведру. Глеб, вскинув винтовку, двинулся вдоль стены.

       Четыре шага. Хрустнувший под сапогом осколок. Тишина. Снова стук, но гораздо громче, злее. Пять шагов. Угол дома в налете сажи. Следы автоматной очереди и пуля, увязшая в бетоне. Тень на земле. Дергается. Словно обезьяна скачет. А звук становится противным, скрежещущим...

       Обезьяноподобная тварь раскачивалась на веревке, свисавшей с крыши. Левой лапой тварь впивалась в веревку, в правой держала чью-то голову, которой и возила по стене. На бетоне виднелась широкая бурая полоса с прилипшими клочьями волос. Кость скрежетала о камень. Когти монстра вспахивали землю, высекая искры.

       Глеб прицелился. Вдохнул и отступил. Связываться с кадавром было опасно: рядом могла оказаться стая. Лучше отступить. Спрятаться в каком-нибудь подвале. Пересидеть и подумать, как жить дальше.

       На втором шаге под подошву подвернулся кристалл стекла. И громко хрустнул, рассыпаясь пылью. Звуки тотчас смолкли.

       Тварь по-прежнему висела на веревке, и голову не выпустила, но подняла на плечо, примостив огрызком шеи на шерстяной колтун. Теперь казалось, что у твари две головы. Первая - кроваво-мешаная. Вторая - плоская, с желтыми блюдцами лемурьих глаз и узкой харей. Длинный язык свешивался тряпочкой, с кончика его стекали прозрачные капли слюны.

       Заметив Глеба - он точно понял, когда это произошло - тварь спрыгнула на землю, осклабилась и радостно заскрежетала. Как гвоздем по стеклу.

       Она шла на задних ногах, неловко переваливаясь с бока на бок и придерживая добытую голову. Бочковидное тело пестрело пятнами лишая, складками обвисало брюхо и торчали из шерсти два розовых соска.

       Стрелять надо в голову. В желтый глаз.

       Мушка нашла цель.

       Тварь осклабилась.

       В тридцать третьем году вода была желтой, как апельсиновый сок. И пахла апельсинами. Желтые корки ушли на дно, а Наташка облизывала пальцы. Губы у нее тоже окрасились желтым.

       - Это очень перспективная область, Глеб, - сказала она, вытирая пальцы бумажным платком. - И такая удача случается только раз в жизни. И если я откажусь, то второй раз не позовут. Никуда не позовут!

       Глеб ногтем поддел тугую апельсиновую кожуру. Нажал, выпуская сок, и слизал его, кисловато-горький, неправильный, с ногтя.

       - И в конце концов, я не понимаю, что тут такого!

       Она и вправду не хотела понимать. Наташка была старше, умнее и всегда точно знала, что ей нужно от жизни. Просто раньше в ее желаниях находилось место и для Глеба.

       - Ты уедешь, - он вогнал в апельсин два пальца.

       - Уеду. На время. А потом мы встретимся. Я или вернусь, или возьму тебя туда.

       Куда именно Наташка не говорила. А Глеб не настаивал - не дурак, понимает, что такое "секретно". Вот только не нравилась ему вся эта затея.

       - Возьми сейчас.

       - Не будь глупеньким. Тебе доучиться надо.

       - Тогда останься. Со мной.

       - Глеб! - Наташка разозлилась. - Ну хватит уже ныть! Не притворяйся маленьким. Тебе уже шестнадцать скоро. И тетка за тобой присмотрит. Я договорилась.

       Она со всеми договорилась. С теткой, с соседками, с учителями Глеба, которые рады были пойти навстречу молодой и талантливой. С тренером. С руководителем театрального кружка. С начальством и коллегами. С друзьями и женишком своим - тряпка, если позволяет уехать. И вот теперь Наташка пыталась договориться с Глебом.

11
{"b":"156796","o":1}