ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

После непродолжительного колебания Бонапарт вызвал к себе 27 ноября министров полиции и внутренних дел, четырех государственных советников: Крете, Дефермона, Редерера и Реаля, а также префекта полиции Дюбуа. Прессе велено было хранить молчание. «Голод — это такая тема, на которую никому не дано говорить с народом безнаказанно», — напомнил Шапталь. Постановлением от 30 ноября пяти банкирам поручалось доставлять в Париж от сорока пяти до пятидесяти пяти тысяч центнеров зерна ежемесячно. Вскоре их сменила компания, основанная финансистами Увраром и Ванлербергом.

«Бонапарт, — вспоминает в своих мемуарах Уврар, — знал, что голод нередко влечет за собой волнения и бунты. Опасные для старых правительств, они во сто крат опаснее для новой власти. Он чувствовал, что теряет популярность, видел, что его авторитет погибнет, если он не пресечет голодные бунты, но понимал также, что скомпрометирует себя, если прибегнет к силе. Ему необходимо было любой ценой выйти из тупика. Вот почему он с такой готовностью согласился на наши предложения!»

Уврар и Ванлерберг предложили за два процента комиссионных закупить в английских и голландских портах весь уже доставленный туда груз пшеницы и переправить его в Гавр. «Результаты не заставили себя ждать, успех оказался таким очевидным, поступления в порты Гавра и Руана такими значительными, что менее чем за три недели все опасения рассеялись. Этого оказалось более чем достаточно, чтобы ликвидировать нависший над страной голод!» О важности достигнутого при этом психологического эффекта свидетельствует одно из донесений префекта полиции: «Эти поставки благоприятно сказываются на обстановке, способствуют снижению цен на зерно и муку и явно успокаивают иные горячие головы». Цену на хлеб удалось удержать ниже критической отметки в 18 су и нормализовать хлебную торговлю. Париж избежал голода.

В столице возобновились общественные работы, бедняков кормили благотворительным супом, помогая рабочему люду пережить зиму. Некоторым испытывавшим финансовые трудности мануфактурам Парижа, Лиона и Амьена были выделены беспроцентные кредиты. «В нынешних условиях Банк ведет себя слишком осмотрительно, — писал Бонапарт одному из его управляющих, Перрего. — Он мог бы приносить больше пользы». Первый Консул поощрял деятельность Коммерческой дисконтной кассы, контролировал другие финансовые учреждения (Коммерческий банк, Территориальный банк, Кассу Лафаржа, Общество наличного расчета), восполняя их наличность посредством акционерных обществ.

К концу 1802 года кризис пошел на убыль. Похоже, Бонапарту удалось то, что оказалось не под силу Людовику XVI и Революции. Правда, не было принято никаких мер для преодоления некоторого спада производства. Впрочем, речь шла не столько о действительном товарном дефиците, сколько о панике. История сохранила воспоминание лишь о победе Первого Консула над голодом и безработицей. В глазах общественности эта победа была куда важнее победы при Маренго, а ее психологический эффект мог сравниться разве что с заключением Амьенского мира.

Глава IV. КОРОНОВАННЫЙ ВАШИНГТОН

«После Маренго, — пишет Тибодо, — уже ни о чем не говорили, кроме как о наследственных и династических правах, о необходимости сильного правительства, об ослаблении влияния других государственных учреждений, прежде всего — Трибуната, а также о том, что настало наконец время консолидации общества. Министр внутренних дел Люсьен Бонапарт был одним из наиболее убежденных проводников этих идей, Редерер укреплял их силою своего философского ума, а Та-лейран — единодушной поддержкой кабинета министров».

Общественность выступала за усиление властных полномочий Первого Консула. Что скрывалось за всем этим? Поиски оптимального варианта или угодничество? Бонапарт хранил молчание. Люсьен чуть было не испортил дело, опубликовав в октябре 1800 года «Параллель между Цезарем, Кромвелем, Монком и Бонапартом». Брат подверг его опале и отправил послом в Мадрид, назначив министром внутренних дел Шап-таля. И все же, поддерживаемая людьми из окружения Бонапарта, подкрепляемая посулами, данными в свое время брюмерианцам, идея упрочения консульской власти пускала все более глубокие корни. В 1802 году она приняла очертания пожизненного консульства, а через два года — Империи.

«Надо, — говорил Бонапарт Тибодо, — чтобы формы правления в соседних государствах приблизились к нашей или чтобы наши политические институты пришли в относительное соответствие с теми, которые сложились у них. Между старыми монархиями и новой Республикой существует дух противоборства. В этом — причина всех наших европейских раздоров».

Так, во имя прочного мира, была обоснована необходимость возрождения монархии. Выражение «формы» употреблено Бонапартом не случайно. Завоевания Революции должны были остаться в неприкосновенности, но имело смысл подумать об изменении внешнего облика исполнительной власти, о придании ей видимости соответствия той, что существовала в других европейских государствах. Вся эта кампания была организована как выражение признательности Первому Консулу за успехи, достигнутые им за два года в области внутренней и внешней политики. Однако это надо было провести через голову «политического класса», всегда готового воззвать к народу. Процедура выборов VIII года проходила еще в соответствии с революционными принципами. Выборы X и XII годов вылились уже в настоящий плебисцит.

Политическая оппозиция

Брюмерианцы, и в особенности идеологи, проявляли беспокойство: Бонапарт становился значительной фигурой. Призрак диктатуры, ничего общего не имеющей с коллегиальным правлением, тем более пугал их, что Сиейес был отстранен от власти. Следуя рекомендациям Бенжамена Констана, он ввел в законодательные собрания своих сторонников, чтобы воздвигнуть перед амбициями Первого Консула заслон в виде законодательной власти, и трибуны сразу же заявили о своей нелояльности. В январе 1800 года на первой сессии они избрали председателем Дону, члена Института. Подразумевая Пале-Рояль, место проведения заседаний, Дюверье заявил: «Если кто-либо осмелится заговорить здесь о двухнедельном кумире, мы напомним всем, что эти стены были свидетелями падения полуторатысячелетнего кумира» [13]. Ропотом неодобрения было встречено выступление Риуфа, сравнившего Бонапарта с Ганнибалом. Оппозиция задавала тон в Законодательном собрании под председательством Грегуара. И все же не стоит преувеличивать его оппозиционность. Законы о налогах X года, о префектурах, о реорганизации судебной системы прошли с первой подачи.

В ноябре 1800 года начала работу вторая сессия. Возглавляемая Ганиелем, Малларме, Андрие и Констаном, вдохновляемым госпожой де Сталь, оппозиция в Трибунате возобновила деятельность с еще большим рвением. Отклоняются проекты законов о государственных архивах и о процедуре вынесения приговоров по уголовным делам. Это приводит Бонапарта в ярость. 5 декабря он обрушивается в Государственном совете на «голубые ленточки 1793 года, самолюбию которых, похоже, не дают покоя слишком яркие воспоминания». «Результатом всего этого, — продолжает он, — будет то, что они не позволят нам выработать нужное количество законов, разрешат принять лишь самые необходимые, вроде закона о бюджете, и заставят этим ограничиться». Предупреждение осталось без внимания. Борьба возобновилась вокруг закона о чрезвычайных мерах, о государственных займах и мировых судах. Бонапарт был вне себя: «Эту свору метафизиков давно пора утопить. Настоящие паразиты, забившиеся в складки моей одежды. Уж не думают ли они, что я позволю поступить с собой, как с Людовиком XVI?» Это была уже угроза в адрес идеологов.

В октябре 1801 года открывается очередная сессия. Председателем Трибуната избран Дюпюи, автор исследования «О происхождении религиозных культов». Этот атеист, бывший член Конвента, противник переговоров Бонапарта с Римом — очередной вызов Первому Консулу. Слово «субъект», употребленное в тексте одного из мирных договоров, подписанных Бонапартом с Россией, Баварией, Соединенными Штатами Америки, Королевством Обеих Сицилий и Португалией, вызывает гнев Жингене, Костаза и Жара-Панвилье. Однако решающее сражение развертывается вокруг первой редакции Гражданского кодекса. Бонапарт вынужден забрать свой текст о гражданских правах. Это поражение. Поражение, омраченное выступлением далеко зашедшего в своей заносчивости Шазаля: в тот момент, когда Бонапарт поехал за титулом президента Итальянской республики, он напомнил, что ни один гражданин Франции не имеет права быть членом правительства иностранного государства.

вернуться

13

Речь идет о французской монархии (481 — 1792 годы).

33
{"b":"159130","o":1}