ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— Вашим педагогам удалось дать Вам двойную культуру.

— Абсолютно! Так уже второе поколение эмиграции, получив дипломы, шло во французские высшие учебные заведения, не бросая наш русский быт. Действительно, наши родители, которые жили в России совсем иначе, сумели создать для нас золотую жизнь. Бомбежки, воющая сирена, бомбоубежища — все это для меня и моих подруг было второстепенным. А детство наше было золотым!

— Его составляющие?

— Вера — главным образом, и, конечно, любовь и сплоченность.

— Что Вы решили делать после гимназии?

— По окончании гимназии мне выдали аттестат зрелости и я могла бы поступить в высшее учебное заведение, но в восемнадцать лет стала работать с семьей Зерновых. Отец их был доктором в России, у них были санатории на Кавказе, а Софья Михайловна Зернова занималась русскими, помогала найти работу, жилье. Один из ее братьев был философом-богословом в Оксфорде, а другой доктором, бесплатно лечил русских в Париже. Это была настоящая интеллигенция. Быть может, Вы слышали об Александре Дмитриевиче Шмемане. Его мать, Анна Тихоновна Шмеман, также занималась русскими, и они с Софьей Михайловной меня восемнадцатилетней девчонкой взяли с собой работать. В 19 лет я вышла замуж, в 1949 году у меня уже родился первый сын и мы перебрались с мужем в провинцию. Четыре года мне довелось проработать в «Русском очаге Казанской Божьей Матери» в департаменте Сена и Марна. В нем воспитывались тридцать русских детей, чьи родители находились в сложной ситуации. Возглавляла его Варвара Павловна Кузьмина, большой педагог, обучавшая детей по системе Монтессори: учила их стихотворениям с голоса, отвергала зубрежку. Располагался «Очаг» в небольшом замке, купленном бывшей петербургской учительницей Кузьминой, вышедшей замуж за богатого швейцарца. У нее уже была помощница Наталья Александровна Макаренко, но она решила привлечь и меня. Жили мы с тридцатью воспитанниками одной большой семьей, я туда и моих четверых детей привезла. По утрам ездила на базар, покупала провизию. У нас, правда, была кухарка, которая готовила, но хозяйством мы с Натальей Александровной занимались сами. Стелили белье, купали детей. «Очаг» находился под благословением владыки Иоанна Шанхайского, ныне канонизированного зарубежной церковью. Ходил он в рясе, клобуке, всегда босиком, а на груди носил икону Божьей Матери. Маленький, очень худой, в очках, с громким голосом, он безумно любил детей, отдавал «Очагу» деньги, которые ему жертвовали, и, дав обет никогда не ложиться на кровать, все ночи напролет сидел в кресле, молясь и подремывая.

— Владыка творил чудеса?

— Он всегда был просветленным, и каждый раз во время литургии у нас в «Очаге» не смолкал телефон: «Владыка Иоанн у вас?» — «Да, у нас». — «Дайте знать в алтарь, чтобы он молился о рабе Божьем таком-то, он очень болен!» Я передавала, а на следующую литургию звонили новые люди, уверенные в том, что молитвы владыки чудотворны… Однажды в Марсель из Харбина зашел по дороге в Америку корабль, чтобы высадить часть пассажиров (владыка занимался теми, кто бежал из Харбина). Тут неожиданно выяснилось, что в бортовых документах не оказалось какого-то американского штампа, без которого кораблю запрещалось пришвартоваться. Корабль должен идти дальше, капитан переживает, пассажиры в отчаянии — ведь это субботнее утро и администрация отдыхает. Тут владыка Иоанн отправляется в американское консульство и просит консула поставить нужный штамп. Тот упирается: «Я обязан дождаться понедельника, дабы связаться с господином послом и получить его личное разрешение». — «Так, значит, нет выхода?» — «Нет», — разводит руками консул. — «Хорошо, если у вас нет выхода, у Божьей Матери найдется, посему я здесь помолюсь!» — уверенно говорит владыка. Достает свою иконку Богородицы, садится и начинает усердно молиться. Консул понял, что владыка из кабинета не уйдет, разыскал посла и получил заветное разрешение. «Вот видите, — просветленно улыбнулся владыка Иоанн, — что мы не можем — Божья Матерь может»…

— Как складывалась Ваша жизнь после «Очага»?

— В 1967 году я искала работу и попала во французский лицей, где трудилась знакомая директриса. Вскоре стала педагогическим советником, то есть вторым лицом в лицее, но у меня не было диплома, а во Франции, чтобы получить статус государственного служащего, он необходим. Тогда я, по настоятельной просьбе очень любившей меня директрисы, в 49 лет, имея четырех детей и продолжая работать, пошла в Сорбонну, на факультет русского языка, и получила диплом! Нам стало легче, муж работал в хорошем месте — его пригласили трудиться переводчиком в нефтяную компанию, но однажды к нему обратился наш большой друг священник Александр Трубников: «В одном из старческих русских домов нет директора, Вы им должны стать». И муж решил еще послужить русским. Я в тот момент отдыхала на юго-западе Франции у друзей, он ко мне позвонил и сказал: «Мы, наверное, переедем в старческий дом русского Красного Креста в Шель». — «Почему?» — удивилась я. «Меня отец Александр Трубников просит там поработать. Если ты согласишься, то я поеду». Когда я объявила директрисе о моем решении уйти, она была поражена: так много сделать, чтобы получить этот пост, и все бросить? «Mais vous-êtes malade!» [8]— Мария Дмитриевна смешно и точно изображает гневное изумление рациональной француженки, улыбается и завершает: — Там мы вдвоем и проработали вплоть до смерти моего мужа.

…Юрий Александрович Иванов скончался в 63 года. В Россию он съездить не успел — до перестройки оставалось два года. Он относился к той замечательной породе людей, которые умеют отдавать не считая, не ожидая похвалы или благодарности. Близкий друг Юрия Александровича, ласково называвший его «Ивашка», написал тогда Марии Дмитриевне и детям: «Может быть, Ивашка и сам не знал, насколько, кому и когда он сумел помочь. Просто спокойно, без лишнего шума, но твердо, он делал то, что было надо. С добротой и доброжелательством. Конечно, далеко не всегда было легко, но на это была вера и чувство юмора. Был он, вероятно, из редких очень больших людей среди нас». Похоронили Юрия Александровича, как и многих русских, на православном кладбище в местечке Сен-Женевьев-де-Буа, близ Парижа. Мария Дмитриевна, оставшись одна, осталась верна их общему стилю жизни — отдавать, делиться, помогать окружающим.

— Вы в течение долгих лет руководили и школой при соборе Александра Невского на улице Дарю.

— Сначала расскажу об основании этой школы. В 1931 году во Францию, в городок Клямар под Парижем приехала семья Осоргиных. Их было 33 человека. И среди них незамужняя Антонина Михайловна Осоргина, которая, когда они обосновались, начала заниматься русским языком и литературой со всеми своими двоюродными, троюродными и четвероюродными племянниками, потому что в русскую гимназию попадали не все, а она была очень культурным человеком и прекрасно знала литературу. Понемножку к ним присоединялись дети, жившие по соседству. Потом Осоргина переехала в Париж и создала четверговую школу, которая к 1950-м годам увеличилась до 200 человек. Впрочем, у меня же есть статья об Антонине Михайловне, сейчас я Вам ее дам, — спохватывается Мария Дмитриевна и приносит из кабинета две странички печатного текста.

Я их проглядываю и узнаю, что отец Антонины Михайловны был священником и всячески ей при создании школы помогал, что после войны главным ее помощником стал молодой монах, а впоследствии епископ Сильвестр, что Антонина Михайловна привлекла для работы в школе лучших преподавателей, многих профессоров Богословского института, студентов факультета русского языка в Сорбонне. Сама, будучи директрисой, продолжала преподавать литературу в старших классах, поражая учеников своим знанием Пушкина. Одно время при школе были устроены лекции для взрослых. Тогда выступали отец Василий Зеньковский, Александр Шмеман, Павел Евдокимов, Лев Зандер, Ковалевский…

вернуться

8

Да вы потеряли голову! (фр.).

60
{"b":"159182","o":1}