ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Там, на уровне третьего этажа, в уцелевшей половине изодранной желто-белой полосатой маркизы, лежало что-то тяжелое. Будто человек в гамаке.

Это и был человек. Оттуда свешивалась рука в рукаве Джеккина шелкового халата.

Немного погодя площадку оцепили. Врачи «скорой», пожарные и полицейские, окружив подъемный кран, наблюдали, как вызволяют Джекки.

Давид в оцепенении стоял рядом с портье, а тот твердил как заведенный:

– Такой милый старик. Такой милый старик.

Когда носилки с Джекки наконец спустили вниз и понесли в карету «скорой», Давид заметил, что лицо старика закрыто чем-то вроде кислородной маски. Санитар, не то врач поднимал вверх пакет для переливания. Значит, Джекки был жив.

Он смотрел вслед «скорой», которая медленно, с включенным синим маячком, отъехала от гостиницы, потом вернулся в холл. Портье разговаривал с каким-то мужчиной, тот делал заметки. Когда Давид вошел, портье показал на него. Мужчина шагнул к нему, представился:

– Капрал Вебер из городской полиции.

Давид испугался.

– Я слышал, вы знакомы с пострадавшим.

– Он мой агент.

– Вы художник?

– Писатель.

Полицейский провел Давида в контору дирекции, записал его данные и свидетельские показания. Давид рассказал ему все, что знал. Напоследок капрал спросил:

– Вы не знаете каких-нибудь родственников господина Штоккера?

– Со мной он о родственниках никогда не говорил.

После допроса Давид еще раз вышел в маленький парк. Подъемный кран уехал, но чугунная решетка так там и лежала, вместе с уже привядшими астрами. Двое мужчин расставили пронумерованные таблички и делали снимки. На третьем этаже в погнутой раме печально висели обрывки маркизы. Наверху, в башенке, на месте отсутствующей балконной решетки зияла дыра, как от выбитого зуба.

Внезапно Давиду ужасно захотелось домой, к Мари. Он пересек холл и угодил прямиком в объятия какой-то ярко накрашенной особы. На ней был расстегнутый плащ под леопарда, а под ним черное коктейльное платье с глубоким вырезом. Она уткнулась ему в плечо и разрыдалась.

С помощью портье он кое-как сумел от нее отделаться. Оставив в ее экземпляре «Лилы» следующее посвящение, которое она сама и продиктовала:

«Тамаре

На память об общем дорогом друге.

Давид».

48

Единственным шумом был прибой, равномерный, как дыхание спящего. Мари лежала рядом с Давидом в пляжном шезлонге, нежилась в жарких лучах и ни о чем не думала.

– Вы ни о чем не думаете, – произнес медлительный мужской голос. – Вы ни о чем не думаете. Если приходит мысль, вы даете ей пройти мимо, словно облачку. Ни о чем не думаете. Ни о чем. Ни о чем.

Голос стих, прибой стал громче. Ш-ш-ш. Ни о чем. Ш-ш-ш. Ни о чем. Ш-ш-ш. Ни о чем. Теперь где-то далеко-далеко запела флейта. Зазвучала арфа. И синтезатор.

– Еще и это, – пробормотала Мари, – музыка для медитации.

Давид не ответил. Кажется, в самом деле медитировал.

– Вы чувствуете кожей солнечное тепло, – продолжал голос, – и вдыхаете аромат лотоса, цветущего среди кокосовых пальм.

Повеяло запахом эзотерического киоска с рождественского базара. Мари оставила попытки ни о чем не думать.

Они находились в релаксарии оздоровительного клуба в гранд-отеле «Фюрстенхоф», Бад-Вальдбах. Мари надела закрытый черный купальник. Новый мальдивский бикини произвел бы среди курортников непомерную сенсацию.

Уже третий день они были в Бад-Вальдбахе – на взгляд Мари, целую вечность. Еще когда ассистентка директора при первой встрече угощала их коктейлями, Мари думала только об одном: поскорей бы уехать! Все трое стояли у стойки бара, где в этот час подавали также чай и пирожные, пили шампанское с черносмородиновым сиропом и вполголоса разговаривали о том, как они доедали, улучшится ли погода и бывали ли Мари с Давидом раньше в Бад-Вальдбахе. Посетители за столиками отчаянно старались не греметь чашками, чтобы не упустить ни слова из этого разговора. Большинство из них пользовались при ходьбе вспомогательными средствами – от черных тростей с серебряными набалдашниками и костылей до ходунков и электрических инвалидных кресел.

Номер обставлен в стиле обычного гостиничного барокко. Мебель отделана розоватым шпоном, имитирующим дорогую древесину, пол затянут бледно-розовым ковром, кругом латунные лампы и лампочки, латунные ручки, латунные оклады, обои в вертикальную пастельную полоску, серую и абрикосовую, атласные занавеси приглушенного фисташкового тона, такое же покрывало на кровати, по стенам репродукции незатейливых художников. На диване и креслах слишком много подушек, в ванной слишком много мрамора.

Но по крайней мере просторно. Лежа на диване, Мари могла смотреть по телевизору то хронику года, то сентиментальные рождественские фильмы.

Был в номере и большой балкон. Хотя погода – забойный дождь и густой туман – не позволяла им воспользоваться. К тому же он был обнесен кованой решеткой, которая напоминала Давиду о балконе Джекки.

В тот день, когда с Джекки произошло несчастье, у Давида, по мнению Мари, случилось что-то вроде нервного срыва. Весь вечер на него то и дело нападали приступы судорожных рыданий, прекратившиеся только после того, как она вспомнила про серестаз, который держала в аптечке на случай бессонницы перед экзаменами, и дала ему таблетку. Через полчаса он заснул и наутро, когда она вернулась с субботними покупками, все еще спал.

Не проснулся он и когда позвонили из городской больницы и попросили, чтобы Давид им перезвонил.

Он вышел из спальни только после полудня, с виноватой улыбкой.

– Не знаю, что со мной было. Шок, наверно.

Он принял душ, перекусил и, похоже, чувствовал себя гораздо лучше. Пока она не вспомнила, что его просили позвонить в больницу.

– Они что-нибудь сказали? – испуганно спросил он.

– Просто просили перезвонить доктору Аллеману.

– Значит, умер, – глухо сказал Давид.

– А с какой стати они станут сообщать об этом тебе? Ты же ему не родственник. Насколько я знаю Джекки, мне кажется, он хочет тебя видеть.

Она сказала так, просто чтобы успокоить его, но оказалась совершенно права.

Джекки поместили в отделение интенсивной терапии. Он был парализован, от шеи вниз, и дыхательная трубка не позволяла ему говорить.

По словам доктора Аллемана, для пациента в такой ситуации психологически очень важно видеть родных или друзей. И Давид – единственный, кто может им пособить. Еще у пациента есть сестра – на два года моложе его, живет в Нижней Австрии, – однако связаться с нею пока не удалось.

Давид, бледный, но спокойный, поехал в больницу, а через два часа вернулся, онемев от ужаса. С огромным трудом Мари сумела вытянуть из него, что Джекки неподвижно лежит в постели, подключенный к каким-то трубкам, проводам и канюлям, с трубкой дыхательного аппарата во рту. Давиду велели надеть халат и маску, стать рядом с кроватью и говорить. Все равно о чем.

– И о чем ты говорил? – спросила она.

Давид уже не помнил.

Наутро он снова пошел туда. Глава «Джекки» еще не закончилась.

Уже вечером того дня Давид намекнул, что доктор Аллеман считает важным в ближайшее время продолжить визиты и чтение (Давид читал ему газету).

– И ты согласился?

– Но это же фактически мой долг.

– Почему?

Давид беспомощно пожал плечами.

– Я просто чувствую себя обязанным.

– Почему? Ты же не сталкивал его с балкона.

Было заметно, что Давид сейчас не способен оценить такого рода подбадривания.

Два дня спустя он предложил ей поехать на Мальдивы одной, без него.

А каким образом потом вышло, что она не только осталась, но даже согласилась поехать с ним в Бад-Вальдбах и провести там несколько дней за счет гранд-отеля, Мари в точности реконструировать не могла. Так или иначе, здесь, в релаксарии, под веерными листьями искусственной пальмы, под звуки эзотерической музыки, у нее уже не первый раз мелькала мысль, что лучше было бы полететь в одиночку на Лотос-айленд.

48
{"b":"159197","o":1}