ЛитМир - Электронная Библиотека

Читая, я думаю об отце и его загадочных орденах. Он никогда не рассказывал о своей жизни во время войны. Он так много времени тратит на разговоры и умудряется при этом ничего важного не говорить. Иногда мне кажется, что я не знаю его настоящего. От него исходят волны насыщенного энергетикой красного цвета; но цвет — это еще не поверхность, а она вам необходима, чтобы нанести цвет. Но где же эта поверхность?

Еще два дня я работаю чрезвычайно плотно, потом решаю, что могу позволить себе выйти. Мартин, должно быть, уже в Эксмуте. Представляю, как он идет к морю, навещает бабушку с дедушкой, и мне становится завидно. Принимаю решение сходить к отцу.

По пути я заглядываю к Джеймсу. Он весь в работе. К разговорам он не склонен, потому что все мысли его следуют ясными путями логики.

— Хочешь, я куплю что-нибудь? — предлагаю я, так как понимаю, что он едва ли слышит половину из того, что я говорю.

Он смотрит мимо меня, как будто меня здесь нет.

— Не знаю что… полагаю, хлеб. Может, яблок…

Его все это не интересует.

— Я ухожу. Возможно, меня не будет какое-то время.

Он поспешно улыбается и послушно принимает поцелуй в нос. Сегодня я контролирую ситуацию, а он не совсем осознает, что происходит. От этого я чувствую себя лучше.

— Я собираюсь к доктору Кросс, — говорю я. — Хочешь пойти?

Он смотрит отсутствующим взглядом.

— Нет, не думаю. Не задерживайся.

Его мысли возвращаются к программе еще до того, как я выхожу из комнаты. Пальцы бегают по клавиатуре, стремительные, но предельно точные. Ему редко приходится что-либо исправлять. Пальцы и мозг идут параллельно. Его работа так же безупречна, как и его квартира.

Я не переживаю. В его близости с компьютером я не вижу никакой угрозы.

Когда я подхожу, дом встречает меня тишиной, однако машина отца припаркована на подъездной дорожке. Сад пуст, в пустой кухне беспорядочное нагромождение тарелок, ожидающих отправки в посудомоечную машину. Из этого я заключаю, что он рисует. Я варю кофе и бесшумно поднимаюсь по ступенькам, несу кофе наверх, в мастерскую. Хочу сделать ему сюрприз. Мне всегда хочется делать ему сюрпризы.

Застаю его за работой над огромной картиной, изображающей морской пляж.

— Ведерки, лопатки, песок, раскладные стульчики, песочные замки, ракушки, водоросли, опять песок, волны, надувные круги, мороженое, сандалики, одеяло, очки, опять песок, галька…

Недавно я узнала, что можно покупать целые книги со списками. Мой отец упустил прекрасную возможность.

— Песок, надувные мячи, бутерброды, купальники, песок…

— Китти!

Я замираю. Опять он узнал.

— Как ты узнаешь, что я здесь?

Он ухмыляется, весьма довольный собой.

— Я ощущаю твое присутствие, только и всего. — Он берет кружку с кофе и смотрит на меня поверх очков. — Ты опять разговаривала с Адрианом и Лесли?

— Я никогда и не переставала с ними разговаривать.

О Джейке и Сьюзи я ему ничего не говорю. Он не знает о ребенке. Во всем мире есть только три человека (за исключением анонимных врачей), которые узнали об их ребенке. И как только он начнет стираться из памяти, то перестанет существовать вовсе. Событие, которое не состоялось.

— Папа, я хочу узнать кое-что о войне.

Он потягивает кофе и сквозь пар смотрит на меня.

— У каждого есть какое-то представление о войне, — говорит он. — Это было событие мирового масштаба. О ней написаны тысячи книг, тысячи писателей делают на ней деньги. Иди и расспроси их.

— Я читаю эти книги. Именно этим я и занимаюсь всю эту неделю. Мне просто… — Я сажусь на диван. — Мне просто хотелось бы услышать твою версию.

Он берет тонкую кисточку и осторожно водит ею по картине, отмечая едва заметные голубые тени на лице маленького мальчика.

— Это ни к чему.

— Почему ты так думаешь? Нужно передавать свои воспоминания, иначе все они исчезнут, когда ты умрешь.

— Мммм… Приятно слышать, что ты меня уже и хоронишь.

— Я же совсем не об этом. — Стараюсь не раздражаться. — Ведь ты можешь что-то оставить после себя — своего рода продолжение. Можно ведь отказаться от тех воспоминаний, которые тебе не по душе.

Я думаю о мисс Ньюман. Ей следовало еще раньше, когда она все хорошо помнила, кому-нибудь все рассказать. Тогда в ее воспоминаниях все было бы на своем месте, и они не улетели бы с дымом крематория.

— Кое-что я оставлю после себя: свои картины.

— Но не войну, — говорю я. — Они же не о войне.

— Ненавижу море, — говорит он, накладывая красный и лиловый цвета на почти спокойное море.

Это повергает меня в изумление. А в моей памяти хранятся его замечательные рассказы о том, как он встретил у моря маму. Море — почти в каждой нарисованной им картине.

— Что ж, — говорит он так, как будто подслушал мои мысли, — хорошо. Я расскажу тебе о войне и о море, вернее и о том, и о другом сразу. Я спустился на парашюте в море среди ночи, и должен тебе признаться, мне было там очень одиноко.

Он смотрит куда-то мимо меня, будто всматривается во что-то. Я оборачиваюсь, пытаясь понять, куда именно он смотрит, но, кроме двери, ничего не вижу. Эдакий мелодраматический прием. Он притворяется, что заглядывает внутрь себя, чтобы ради меня воскресить свои воспоминания. И почему я ему не верю?

— Моя команда пошла на дно вместе с «Ланкастером». Они ушли под воду и не вернулись больше никогда. — В тот момент, когда самолет падает в море, его правая рука плавно ныряет вниз, пальцы впереди. — Те несколько мрачных, безмолвных минут, пока я погружался в воду, я был абсолютно один. Пережив подобный опыт, начинаешь на все смотреть иначе.

У меня есть подозрение, что он собой любуется. Спустя несколько «мрачных, безмолвных» минут он перестает расхаживать и понижает голос. После каждого слова он делает короткую паузу для пущей выразительности. Я стараюсь казаться заинтригованной.

Он изучает картину, возможно, лишь для внешнего эффекта. Отступает назад, наклоняется вперед и всматривается. Картина огромна, с множеством деталей — это отступление от его обычной манеры сосредоточиваться на небольшом предмете или пространстве. Он неопределенно помахивает кистью, придвигается, чтобы добавить немного цвета, но передумывает. Я понимаю, что его эмоциональность наигранная.

— Некоторые вещи из прошлого лучше всего забыть. Все мы меняемся. Тот человек, каким я был тогда, ничего общего не имеет с тем, каков я сейчас.

— Ясное дело, — говорю я. — Ты, должно быть, был лучше, когда был моложе.

Может, он даже был способен с уважением относиться к своему будущему зятю.

Он смотрит в окно на верхушки деревьев. Отсюда видно мою квартиру.

— Они звали меня Бутс. Крылатый Командир Бутс Веллингтон [4].

Я не совсем понимаю, нужно ли смеяться в этом месте, поэтому ограничиваюсь подобием улыбки и наблюдаю за его реакцией. Он не обращает на меня внимания.

— Мы сбрасывали бомбы на Германию.

Я удивлена. Я всегда представляла его летчиком в сражении, неким подобием Джека, описанного мисс Ньюман.

— Все в то время считали эту идею просто замечательной. Дрезден, Берлин, Мюнхен — все это для нас только названия, точки на карте. Мы сбрасывали бомбы и возвращались домой как можно быстрее.

— Вы знали о том, что убиваете людей: женщин, детей?

— Конечно, знали. Именно это и происходит, когда падают бомбы. А что нам оставалось? Высылать предупреждение, что мы приближаемся, чтобы они смогли уйти?

Чувствует ли он себя виновным? Не по этой ли причине он раньше никогда не говорил о войне?

— Средняя продолжительность жизни в отряде бомбардировщиков была очень коротка. Некоторые из них вылетали на свою первую операцию и уже никогда не возвращались. Их сбивали либо над землей, либо над морем.

«Разрушители плотин» — Ричард Тодд ведет своих людей выполнять миссию убийц. «На двенадцать часов вверх» — Грегори Пек подсчитывает вернувшиеся самолеты [5]. Мой отец видит жизнь в черно-белом цвете.

вернуться

4

Игра слов: веллингтонами в Англии называют резиновые сапоги.

вернуться

5

Имеются в виду послевоенные фильмы о Второй мировой войне и занятые в них актеры.

39
{"b":"159198","o":1}