ЛитМир - Электронная Библиотека

Завтра был ее день рождения, и она знала, что на рассвете ей споют серенаду. Отец и другие мужчины, живущие на ранчо, соберутся под ее окном и глубокими мелодичными голосами споют Лас Маньянитас, поздравительную песню ко дню рождения. Она подбежит к окну и пошлет им в ответ воздушные поцелуи, а потом сбежит вниз, чтобы посмотреть подарки. Конечно же, там будет фарфоровая кукла от папы. С тех пор как Эсперанса появилась на свет, папа каждый год дарил ей куклу. А мама дарит ей постельное белье, ночные рубашки или блузки, которые расшивала сама. Белье всегда отправлялось в сундук для приданого у ножек ее кровати.

Большой палец Эсперансы все еще кровоточил. Она подхватила корзину с цветами и поспешила из сада. Во внутреннем дворике она остановилась, чтобы сполоснуть руку в фонтане. Когда вода уняла боль, Эсперанса выглянула за массивные деревянные ворота, из которых открывался вид на тысячи акров папиных владений.

Эсперанса присмотрелась, надеясь увидеть облако пыли, означающее приближение всадников и то, что папа наконец вернулся. Но горизонт был пуст. В тусклом сумеречном свете она обошла двор и оказалась перед тыльной стороной большого дома, выстроенного из дерева и необожженного кирпича. Там она нашла маму, которая тоже всматривалась в даль.

— Мама, злобный шип уколол мне палец, — сказала Эсперанса.

— Не к добру, — сказала мама, вспомнив суеверие, но улыбнулась. Они обе знали, что это «не к добру» значит не больше, чем уронить кастрюлю или разбить яйцо.

Мама обняла Эсперансу за талию, и их глаза устремились к загонам для скота, конюшням и лачугам слуг, разбросанным в отдалении.

Эсперанса была почти такого же роста, как мама, и все говорили, что однажды она станет такой же красавицей. Иногда, заплетя волосы в косы и уложив их вокруг головы, Эсперанса бросала взгляд в зеркало и могла убедиться, что люди не лгали. У нее были такие же черные волосы — волнистые и густые. Такие же длинные ресницы и кремовая кожа. Но сходство с мамой было не полным, потому что глаза у Эсперансы были папины — миндалевидные и карие.

— Он опаздывает совсем немного, — сказала мама. И Эсперанса верила ей, но в глубине души укоряла отца.

— Мама, ведь только вчера соседи предупреждали его о бандитах.

Мама кивнула и в тревоге закусила губы. Они обе знали, что, хотя шел тысяча девятьсот тридцатый год и революция в Мексике завершилась десять лет назад, люди таили злобу на богатых землевладельцев.

— Ничто не меняется сразу, Эсперанса. Почти вся земля принадлежит богачам, а у некоторых бедняков нет даже клочка земли. На крупных ранчо пасется скот, а кое-кому из крестьян приходится есть кошек. Папа сочувствует бедным, он дал землю многим своим работникам. Людям это известно.

— Но, мама, известно ли это бандитам?

— Надеюсь, что так, — сказала мама тихо. — Я уже послала Альфонсо и Мигеля найти его. Давай подождем в доме.

Чай подали в папином кабинете, где уже сидела Абуэлита.

— Подойди-ка, ми ньета, внучка моя, — сказала она, держа пряжу и вязальные крючки. — Я начала новое одеяло и хочу научить тебя вязать зигзагом.

Бабушка Эсперансы, которую все называли Абуэлита, жила с ними и была уменьшенной и сморщенной копией мамы. Она выглядела очень элегантной в строгом черном платье, золотых сережках и с пучком седых волос на затылке. Но Эсперанса больше любила ее за капризы, чем за соблюдение приличий. Абуэлита могла церемонно потчевать окрестных дам чаем, а после их ухода гулять по виноградникам босиком и с книжкой в руке, читая стихи птицам. Хотя в бабушке было и что-то предсказуемое, например кружевной платок, выглядывавший из-под рукава платья, она умела удивлять — цветком в волосах, красивым камнем в кармане, философским изречением, промелькнувшим в беседе. Когда бабушка входила в комнату, все стремились ей угодить. Даже папа всегда уступал ей стул.

Эсперанса жалобно сказала:

— Почему мы всегда беремся за вязальный крючок, пытаясь отогнать тревогу?

Тем не менее она села возле бабушки, вдыхая ее вечный запах — чеснока, пудры и мяты.

— Что случилось с твоим пальцем? — спросила Абуэлита.

— Укололась шипом, — сказала Эсперанса.

Абуэлита кивнула и задумчиво сказала:

— Не бывает роз без шипов.

Эсперанса улыбнулась, понимая, что бабушка имела в виду вовсе не цветы. Она сказала, что не бывает жизни без трудностей. Девочка смотрела на серебристый крючок, танцующий вверх и вниз в руке Абуэлиты. Когда волос падал ей на колени, она брала его и вплетала в одеяло.

— Эсперанса, вот так мои любовь и добрые пожелания навсегда останутся в этом одеяле. Теперь смотри. Десять петель до верхушек гор. Добавь одну. Теперь девять вниз до долины. Пропусти одну.

Эсперанса взяла крючок и повторила движения Абуэлиты, а потом посмотрела, что получилось. Верхушки гор вышли кривовато, а долины завязались в тугой узел.

Абуэлита улыбнулась и, потянув нить, распустила все ряды Эсперансы.

— Никогда не бойся начинать все сначала, — сказала она.

Эсперанса вздохнула и снова начала с десяти петель.

Тихо напевая что-то себе под нос, вошла их экономка, Гортензия, с тарелкой маленьких бутербродов. Она предложила один маме.

— Нет, спасибо, — сказала мама.

Гортензия поставила поднос, принесла шаль и укрыла мамины плечи. Эсперанса не могла припомнить время, когда Гортензия не заботилась бы о них. Она была родом из индейского племени сапотеков — невысокая, плотная, с иссиня-черными волосами, заплетенными в косу. Эсперанса смотрела на двух женщин, глядящих в темноту, и думала, до чего же они не похожи друг на друга — Гортензия казалась полной противоположностью мамы.

— Не волнуйтесь так, — сказала Гортензия, — Альфонсо и Мигель найдут его, непременно найдут.

Альфонсо, муж Гортензии, распоряжался всеми полевыми работниками и считался папиным другом и компаньоном. Он был невысоким, как и Гортензия, и таким же смуглым. Из-за круглых глаз и висячих усов Эсперансе казалось, что Альфонсо похож на брошенную игрушку. Хотя он и не думал грустить. Он любил землю так же сильно, как папа. Вдвоем, работая бок о бок, они воскресили заброшенный розарий, переходивший из поколения в поколение в их семье. Брат Альфонсо работал в США, поэтому он все время твердил, что и сам когда-нибудь туда поедет, однако оставался в Мексике, потому что был привязан к папе и Ранчо де лас Росас.

С Мигелем, сыном Альфонсо и Гортензии, Эсперанса дружила с самого детства, и они часто вместе играли. В шестнадцать лет он уже перерос обоих родителей. У него были темная кожа и большие мечтательные глаза Альфонсо, а брови такие густые, что Эсперансе всегда казалось, будто они вот-вот срастутся.

Он знал самые дальние уголки их владений лучше всех. Еще когда Мигель был мальчишкой, отец Эсперансы брал его с собой в те места, которые Эсперанса и мама никогда не видели.

Когда Эсперанса была помладше, она часто жаловалась:

— Ну почему папа всегда берет с собой Мигеля, а не меня?

Папа на это отвечал:

— Потому, что он умеет чинить то, что сломалось, и учится делать свою работу.

Перед тем как уехать с папой, Мигель всегда смотрел на нее и насмешливо улыбался. Но папа говорил правду: Мигель был терпелив и силен. Он мог починить что угодно, хоть плуг, хоть трактор, особенно то, у чего есть мотор.

Несколько лет назад, когда Эсперанса еще была маленькой девочкой, мама с папой обсуждали мальчиков из «хороших семей», с которыми следует познакомить Эсперансу. Но она не могла представить, что ее выдадут замуж за незнакомца, и поэтому заявила:

— Я выйду замуж за Мигеля!

Мама рассмеялась:

— Ты передумаешь, когда подрастешь.

— Нет, не передумаю, — сказала Эсперанса.

Но теперь, став девушкой, она понимала, что Мигель был сыном управляющего, а она — дочерью владельца ранчо, они стояли на разных берегах реки. Как-то, заважничав, Эсперанса рассказала это Мигелю. С тех пор они обменялись только парой слов. Когда они случайно встречались, он кивал и вежливо говорил: « Mireina, моя королева», — и больше ни слова. Он теперь не дразнил ее, не смеялся, и они перестали болтать обо всем подряд. Эсперанса делала вид, что ей все равно, но втайне горько сожалела, что рассказала ему о реке, которая их разделяет.

2
{"b":"160237","o":1}