ЛитМир - Электронная Библиотека

Не на шутку встревоженная, мама то и дело подходила к окну. Каждый ее шаг по выложенному плиткой полу отдавался гулким звуком.

Гортензия зажгла лампы.

Шло время. Минуты складывались в часы.

— Я слышу всадников! — воскликнула мама и побежала к двери.

Но это оказались всего лишь тиоЛуис и тиоМарко, папины сводные братья. Дядя Луис занимал пост президента банка, а дядя Марко — мэра города. Но Эсперансу не волновало положение этих родственников — она их не любила. Они были слишком серьезными, слишком мрачными и очень уж важничали. Дядя Луис был старшим, а дядя Марко, который был на несколько лет моложе и не так умен, всегда следовал за братом, как ун бурро, осел, и во всем его слушался, даром что мэр. Оба они были высокими и тощими, с крошечными усиками и седыми бородками на самых кончиках подбородков. Эсперанса чувствовала, что и мама их не любит, хотя она всегда проявляла к ним почтение — ведь они были частью папиной семьи. Мама даже устраивала приемы для дяди Марко, когда тот баллотировался в мэры.

Братья были холостяками. Папа объяснял это тем, что они любили деньги и власть больше, чем людей, а Эсперанса думала, что никто не хотел таких мужей, потому что они похожи на двух отощавших козлов.

— Рамона, — сказал дядя Луис. — У нас плохие новости. Один пастух принес нам это.

Он протянул маме папину серебряную пряжку от ремня — другой такой не существовало, потому что на ней было выгравировано клеймо ранчо.

Мамино лицо побелело. Она осмотрела пряжку со всех сторон.

— Это еще ничего не значит, — сказала она. Затем, не обращая на них внимания, повернулась к окну и снова принялась ходить взад-вперед, все еще сжимая в руке пряжку.

— Мы подождем здесь, вдруг понадобится помощь, — сказал дядя Луис. Проходя мимо Эсперансы, он похлопал ее по плечу и слегка приобнял.

Эсперанса уставилась на него. За всю свою жизнь она не помнила, чтобы он к ней прикасался. Дяди Эсперансы были не такими, как у ее друзей. Они никогда с ней не разговаривали, никогда не играли, даже не дразнили. По правде говоря, они вели себя так, как будто ее не существовало вовсе. Поэтому внезапная ласка дяди Луиса заставила ее содрогнуться от страха за отца.

Абуэлита и Гортензия начали зажигать свечи и молиться за благополучное возвращение мужчин домой. Мама не сводила глаз с окна, скрестив руки на груди и раскачиваясь из стороны в сторону. Они пытались как-то отвлечься, поговорить, но бессмысленные разговоры затухали, и воцарилась тишина. Были слышны лишь тиканье часов, да чье-то покашливание, да звон чашки о блюдце.

Эсперанса старалась делать петли так же ровно, как бабушка. Она пыталась думать о празднике и подарках, которые получит завтра, о букетах роз и корзинах винограда на каждом столе, о том, как Марисоль и другие девочки будут шутить и смеяться. Но эти мысли недолго заполняли ее голову, она снова начинала волноваться — уколотый шипом палец болел и не давал забыть о дурном предзнаменовании. Когда свечи в канделябре почти догорели, мама наконец сказала:

— Я вижу свет фонаря. Кто-то едет!

Они поспешили во двор и увидели вдали свет, который словно маячок надежды покачивался во тьме.

Наконец на дороге появилась телега. Альфонсо держал вожжи, а Мигель светил фонарем. Когда телега остановилась, Эсперанса увидела, что на ней тело, накрытое одеялом.

— Где папа? — закричала она.

Мигель опустил голову. Альфонсо ничего не сказал, но слезы, струившиеся по его круглому лицу, подтвердили, что произошло самое страшное.

Мама упала без чувств.

Бабушка и Гортензия бросились к ней.

Эсперанса почувствовала, как сердце разрывается у нее в груди. Из ее горла вырвался звук, сначала негромкий, который вырос в страшный крик, крик ужаса и боли. Девочка упала на колени и почувствовала, как тонет в темной бездне отчаянья.

ПАПАЙИ

Эти утренние песни царь Давид пел всем хорошеньким девушкам; мы поем их тебе.

Эсперанса услышала пение. Отец и другие мужчины стояли под ее окном. Их голоса, чистые и мелодичные, плыли в утреннем воздухе. Еще не пробудившись ото сна, она улыбнулась, вспомнив, что сегодня — ее день рождения. «Надо встать и послать папе воздушный поцелуй», — подумала Эсперанса. Но когда она открыла глаза, то поняла, что лежит в постели родителей, на папином месте, которое все еще хранило его запах, а пение ей всего лишь приснилось. Почему она не спала у себя в комнате? События прошлой ночи всплыли у нее в голове и вернули девочку к действительности. Улыбка исчезла с ее лица, сердце сжалось — боль заполнила ее целиком, вытеснив малейшие остатки радостного чувства.

Папа и вакероспопали в засаду и были убиты, когда чинили ограждение в самой дальней части ранчо. Бандиты забрали их сапоги, седла и лошадей. Они взяли даже вяленое мясо, которое папа прятал в карманах для Эсперансы.

Эсперанса встала с постели и накинула на плечи шаль. Она показалась девочке тяжелее обычного. Может быть, из-за пряжи? Или тяжесть была в ее душе? Она спустилась вниз, в самую большую комнату, lasala. Дом был пуст и безмолвен. Где же все? Потом она вспомнила, что бабушка и Альфонсо повезли маму к священнику. Не успела она позвать Гортензию, как в дверь постучали.

— Кто там? — спросила Гортензия из-за двери.

— Это сеньор Родригес. Я принес папайи.

Эсперанса открыла дверь. На пороге стоял отец Марисоль, держа шляпу в руках. Рядом с ним был большой ящик, полный плодов папайи.

— Твой отец заказал их для праздника. Я было понес их прямо на кухню, но там никого нет.

Она смотрела на человека, который знал папу с самого детства, а потом перевела взгляд на зеленые папайи, которые почти созрели и начали желтеть. Эсперанса знала, почему папа их заказал: больше всего она любила салат из папайи, кокосов и лайма. Гортензия готовила это блюдо на ее день рождения каждый год.

На лице девочки отразилось страдание.

— Сеньор, — сказала она, с трудом сдерживая слезы, — разве вы не знаете? Мой… мой папа умер.

Сеньор Родригес смотрел на нее, ничего не понимая.

— Что произошло, дитя мое? — спросил он наконец.

Она глубоко вздохнула. Сеньор Родригес выслушал ее рассказ, и его лицо исказилось от горя. Он покачал головой и тяжело опустился на скамейку, стоявшую во дворе. Она почувствовала, будто находится в чужом теле, наблюдает за всем со стороны и ничем не может помочь.

Гортензия вышла из дома и обняла Эсперансу. Она кивнула сеньору Родригесу, а затем проводила девочку наверх в спальню.

— Он заказал па… папайи, — всхлипывала Эсперанса.

— Я знаю, — прошептала Гортензия. Она села рядом с Эсперансой на постель, обняла ее и принялась укачивать как малое дитя. — Я знаю.

Молитвы, церковные службы и похороны продолжались три дня. Люди, которых Эсперанса никогда прежде не видела, приезжали на ранчо, чтобы выразить свои соболезнования. Они привезли так много еды, что можно было бы прокормить десяток семей, и столько цветов, что от их запаха у всех начала болеть голова. В конце концов Гортензии пришлось выставить букеты на улицу.

Несколько раз приезжала Марисоль с родителями, сеньором и сеньорой Родригес. На глазах у взрослых, принимая соболезнования Марисоль, Эсперанса копировала утонченные манеры мамы. Но как только стало возможно, девочки попросили разрешения выйти, поднялись в комнату Эсперансы, сели на ее кровать, взялись за руки и горько заплакали.

Дом был полон посетителей, и их вежливые тихие голоса сливались в неясное жужжание. Мама была ко всем внимательна и со всеми радушна, как будто ее главной задачей было развлечь гостей. Вечером дом опустел. Теперь, когда по комнатам не разносился радостный голос отца, они казались слишком большими, и гулкое эхо шагов только усиливало печаль обитателей дома. Абуэлита каждую ночь сидела у маминой постели и гладила ее по голове, пока та не засыпала, а после этого бабушка садилась с другой стороны и так же успокаивала Эсперансу. Но вскоре девочка просыпалась от едва слышного маминого плача — или ее плач будил маму. И тогда они сидели обнявшись до самого утра.

3
{"b":"160237","o":1}