ЛитМир - Электронная Библиотека

— Вижу, ты получил мишку, — говорит Алекс. — От Полы. Моей подруги. Которую ты тоже не помнишь. Высокая. Носила широкие фланелевые брюки. Она решила, что это будет по-мужски.

— Пола, — говорю я. — Похожая на статуэтку. Та самая Пола.

— Когда я сказала ей, что видела тебя на рейсе в Рено, она ответила: «Прекрасно» — и попросила сведений о тебе. Ты ее взбесил. Она раздражительна. А еще — настоящий моторчик. Пола сказала, что собирается кое-что сделать, но не объяснила, что именно, хотя этот медвежонок — наверняка от нее, она уже дарила таких на Рождество, в тот год, когда нас уволили, — тогда мишки были популярны. Она вернулась в пиар и работает в Майами. Занимается модой.

— Наверное, мне лучше снять отдельный номер.

— Сними его для меня. Здесь бардак. Я хочу свежие простыни. Я потратила уйму денег на все это.

— Возможно, нам обоим лучше попросить другой номер.

— Наверное, ты думаешь, что я очень одинокая женщина. А еще ненормальная. Давай, скажи это.

— Нет.

— Ты пережил момент величия, да? Убийство отчаявшейся девственницы, — говорит Алекс. — Я знаю, на девять у тебя запланировано искупление грехов, но на твоем месте я бы позвонила и все отменила. Ты даже не заслужил свой крест, понимаешь? Ты льстишь себе, и это надоедает. Сними для меня другой номер. Что угодно. Даже не обязательно в этом отеле.

Я понимаю намек, когда оказываюсь в одиночестве и пытаюсь проделать несколько замысловатых бильярдных трюков. Я выбит из колеи и промахиваюсь. Шары не падают в лузы, просто катаются по столу, и это печально. Развлечения? Мне следовало бы полюбить «Вюрлитцер». Это — моя музыка. Хаггард. Баез. Хэнк. «Музыка кантри как литература». Мне говорили, что у меня есть задатки фолк-музыканта, и я в этом не сомневаюсь, но уже слишком поздно учиться играть. Я переключаю шумовую машинку на «ветер в прерии» и глотаю таблетку, найденную под раковиной, а вслед за ней — амбиен из кармана, чтобы подстраховаться.

Я звоню Алекс, в ее новый номер, тремя этажами выше, чтобы проверить, удобно ли она устроилась, и убедиться, что она не собирается убить меня спящим. Она отвечает из ванной, точнее — из туалета: я слышу шум унитаза, когда Алекс берет трубку. Я звоню оттуда же — мы на одной волне? — хотя уже успел нажать на слив. Нажимаю вторично, чтобы уподобить наши звонки; Алекс говорит, что снова собирается в город, и я, из чувства соперничества, говорю, что тоже собираюсь.

— В каком качестве? — спрашивает она. Это вопрос, который должен был задать я; именно Алекс перемещается как нечто неодушевленное.

— В качестве Дэнни, — говорю я и наконец-то слышу смех. Почему мы с этого не начали — с задушевного разговора в туалете, скромно и на отдалении, точь-в-точь как ухаживают нормальные мормоны?

Я спрашиваю, зачем она принимает столько таблеток, и мое беспокойство даже мне самому кажется искренним; Алекс говорит, что это своего рода коллекция, способ адаптироваться к разъездной жизни и самостоятельности, к которой она так и не сумела привыкнуть. Консультироваться с врачом в каждом попутном городе — все равно что переставлять лампу в номере отела; помогает расслабиться и чувствовать себя на месте. Она просит у врачей рецепт, потому что родилась в Вайоминге, выросла в бедности и верит в качество за деньги. Она не сдержалась сегодня, когда увидела, что я украл изрядную порцию таблеток; Алекс решила, что таблетки — моя страсть, а может быть, просто развлечение, и решила плыть по течению вместе со мной, чтобы не портить удовольствие. Я говорю ей, что попался на удочку, хотя не следовало бы, — просто я понимаю, с какими трудностями она сталкивается, будучи вынуждена заново приспосабливаться каждый раз, как только приземлится. Я тоже так поступаю, болея за местные команды, — я рассказываю ей историю про «Волков».

— Ну что, «Грот Посейдона», через пятнадцать минут? Приходи… — И добавляю: — Я наконец тебя вспомнил.

Это правда. Минуту назад, осознав, что возмездия не будет, я вспомнил то утро, когда изображал агента по найму, а Алекс, игривая как котенок, в кашемире — претендента. Только там был арахис, а не фисташки.

— Значит, между нами все-таки возникло притяжение? — уточняет она.

— Я бы не стал так говорить. Мне просто нравились твои костюмы. Тогда, пожалуй, я был не способен на притяжение.

— Думаешь, твой лимузин еще стоит у подъезда?

— Несомненно.

— Можем поехать на секретную военно-воздушную базу в пустыне, где, по слухам, вскрывают трупы пришельцев. Будем сидеть на камне с пакетом холодного молока и смотреть, как в небо взлетают новые самолеты.

Таково и мое представление о развлечениях в Лас-Вегасе.

— Согласен.

— Почему ты раньше таким не был?

Не могу ответить.

— А может быть, лучше подождем недельку-другую и посмотрим, сохранится ли у нас интерес…

— О…

— Наверное, это будет мудрее.

В постели, один, я понимаю, что в этот вечер речь шла о выживании, — так что я преуспел. Все остальное — бонус. Возможно, сегодня я встретил родственную душу, хотя до сих пор еще так и не понял, какую именно.

Глава 16

Проблема измученных путешественников, которые просыпаются, не понимая, где они, всегда казалась мне надуманной, своего рода хвастовством, совсем как в тот раз, когда некто за деловым ланчем признался, что минули годы с тех пор, как он действительно наслаждался едой. Чем больше я путешествую, тем лучше начинаю ориентироваться при помощи немногочисленных подсказок, и тем труднее становится потеряться. Я постоянно сверяюсь с картой и провожу разведку на местности, я внимателен к акцентам, прическам, форме облаков, химическому составу питьевой воды. Кочевая жизни — синоним бдительности; проснуться ошеломленным, растерянным и не готовым — это, по-моему, привилегия тех, кто живет на одном месте, — например, фермера, который провел всю жизнь в одном доме и поднимается с пением знакомых петухов.

Мой номер в Лас-Вегасе освещен утренним солнцем, и во всей Америке нет ничего подобного — настоящий электрошок для души. Солнце освещает пестики и тычинки лилий, пепел от сгоревших благовоний. Мобильник звонит во второй раз; поскольку я сейчас настроен исключительно на общение с нежеланными людьми, я медлю, прежде чем ответить. Все бы отдал за обрыв связи, за благословенную буферную зону.

— Я внизу, с машиной, — говорит Крейг Грегори. — Подумал, что тебе захочется доехать до конференц-зала. Проверить акустику, найти удобное место. Ты собираешься читать проповедь с кафедры или расхаживать по залу, как на ток-шоу? Нам интересно.

— Я еще даже не мылся.

— Используй это для пущего эффекта. Тебя слишком сильно грызет совесть, чтобы мыться. Я подожду снаружи, рядом с розовым гранитным Дионисом.

Я орудую бритвой, мылом и зубной щеткой, но это все равно что мыть червивое яблоко. Мотивации никакой. Сигнальный рог добродетели молчит. Я повторяю несколько броских фраз из своего выступления, но лицо в окутанном паром зеркале кажется неподвижным. Цель речи — услышать самого себя в процессе, но я уже проделывал это сотни раз, и, несомненно, лучшие минуты позади. Подлинным актом героизма было бы отменить выступление и жить с осознанием того, что Крейг Грегори провозгласит на весь офис: «Я же говорил!..» Единственное искупление, которое мне доступно, и я должен это сделать.

Я собираю вещи, но сумка не застегивается. Оставляю ее на постели. Чемодан тоже. Багаж в моем случае — это излишество, способ убедить посторонних людей и служащих отеля в том, что я не преступник и вполне способен заплатить по счету. Шумовую машинку я тоже оставляю. Она меня ослабляет. Если человек не способен отключиться самостоятельно, если собственные мысли для него столь важны — тогда пусть себе лежит как на иголках. Переживет.

Лишь от наладонника избавиться невозможно — по крайней мере, еще на девять часов. Расписание рейсов, счетчик миль и журнал событий подскажут мне, что я пересек свой меридиан. После этого наладонник превратится в мусор. Кредитки тоже. Чем меньше числовых порталов в мою жизнь, тем меньше вторжений. Я могу сохранить «Визу», чтобы пополнить запас бензина, не общаясь лично с работником заправки, но остальное отправится в помойное ведро. 787 59643 85732, больше ты не будешь изображать моего агента. Доступ воспрещен. Телефон я оставлю — на тот случай, если стану свидетелем автомобильной аварии и смогу оказать помощь. Ботинки тоже. Чтобы бродить по земной поверхности и выглядеть дураком — вот как я себя буду чувствовать. Надеюсь, это не навсегда — но, несомненно, поначалу так и будет.

52
{"b":"160761","o":1}