ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

По «Ординации» сейм выделил деньги для восстановления крепости на Кодаке. И вскоре крепость была восстановлена тем же Бопланом. Теперь это было сооружение, еще более укрепленное и пушками, и валом, высота которого, как писал в своем дневнике очевидец Богуслав Казимир Машкевич, «была такова, что из-за него едва виднелся верх замковых построек». В крепости постоянно находился гарнизон в 600 человек «доброго войска». Машкевич далее писал, что «перед заходом солнца всегда били зорю и запирали ворота. После чего никого уже не пропускали ни в замок, ни из замка, хотя бы и в случае крайней необходимости; люди, находившиеся в замке, разумеется, все вооруженные мушкетами, неусыпно оставались на страже».

Ночью крепость обходила дозором стража и сам комендант. Часовые никого близко к крепости не подпускали. На расстоянии трех километров от Кодака построили сторожевую башню, «с вершины которой открывался горизонт на восемь миль вокруг».

Чтобы придать крепости как опоре польского правительства против народа еще больший вес, губернатором ее коронный гетман назначил известного своей расторопностью шляхтича Яна Жолтовского, а комендантом — своего племянника Адама Конецпольского, вернувшегося недавно из-за границы. Крепость, по мнению знатоков военного дела, была «твердыней неприступной». Когда она была готова, осмотреть ее приехал сам коронный гетман Конецпольский.

Чтобы устрашить казаков и показать им силу крепости, на осмотр пригласили также казацкую старшину, среди которой был Богдан Хмельницкий. Конецпольский давно относился к нему с недоверием и искал только случая, чтобы разоблачить его и уничтожить.

При осмотре крепости он злорадно спросил Хмельницкого: «Ну, каков кажет вам Кодак? Угоден вам, казакам?» Тот ответил ему по-латыни: «Manus tacta — manus destruo!» (Что человеческими руками создается, то человеческими руками разрушается.)

В дерзком ответе Чигиринского сотника коронный гетман усмотрел намек на нечто большее и решил расправиться с ним. Предчувствуя это, Хмельницкий незаметно бежал из крепости. Конецпольский потом не раз сожалел, что упустил случай покончить со своевольным «казацким выкормышем». И даже перед смертью, призвав сына, он сказал ему, что «боится, чтобы Речь Посполитая не испытала от Хмельницкого много беды, потому что никогда еще не было среди казаков человека таких способностей и разума».

Конецпольский просил сына «найти против него какое-либо обвинение, чтобы сжить его со света».

Да, уже тогда шляхта ненавидела и боялась Хмельницкого, хотя еще и не взялся он за святое дело освобождения народа. Но, судя по всему, уже серьезно помышлял о нем.

НА СЛУЖБЕ У КАРДИНАЛА

Когда казацкие послы были в Варшаве, французским посланником при дворе состоял граф де Брежи. К этому времени Франция, всеми государственными делами в которой ведал всесильный кардинал Ришелье, стремясь не допустить дальнейшего усиления Габсбургов, открыто вступила в Тридцатилетнюю войну. Французская армия, возглавляемая принцем Конде, прозванным современниками Великим Конде, одержала в этой войне ряд значительных побед, но обессилела и нуждалась в пополнении.

Трудно сейчас даже предположить, кому пришла идея обратить внимание французского правительства на казаков. Вероятно, не обошлось без Боплана, который не только построил крепость Кодак, но и командовал отрядами польских войск против Острянина и Гуни. В этих боях он испытал смелость и мастерство казаков и не мог не рассказать о них своему соотечественнику де Брежи. Не мог он не обратить внимания и на Богдана Хмельницкого, которого искренне уважал как смелого и разумного воина. Как раз в это время инженер Гийом Левассер де Боплан уже мог возвратиться во Францию. После смерти в 1643 году Людовика XIII королем Франции был провозглашен его пятилетний сын Людовик XIV, от имени которого был обнародован эдикт об амнистии гугенотам-эмигрантам. И Боплан наведывается во Францию, а потом и возвращается навсегда.

Магнаты щедро платили инженеру, и он еще до окончательного возвращения во Францию смог перестроить свой родовой замок в Нормандии, прикупить земли под Руаном, вступить в союз аматоров, которые основывали новую факторию в Гоа. Эта идея понравилась Мазарини, одному из бывших помощников Ришелье, ставшему после его смерти в 1642 году кардиналом и главой правительства Франции. Он, как и Ришелье, стремился захватить новые колонии. Седой инженер не раз живописал де Брежи о подвигах казаков. Он и порекомендовал их Мазарини, и без того наслышанному о них. Воевали казаки и на стороне Габсбургов в 1620–1621 годах, пройдя с боями всю Чехию, Моравию, Венгрию, Австрию, служили в той же войне и под знаменами Густава-Адольфа, и у вице-короля обеих Сицилии и т. д. Их авторитет как отличной военной силы стоял очень высоко.

В 1644 году Франция готовилась к новым битвам, и французский посол обращает внимание нового кардинала Мазарини, что есть возможность привлечь на французскую службу запорожских казаков. Он пишет Мазарини, что это «очень смелые воины, неплохие всадники, совершенные пехотинцы, особенно они способны к защите крепостей». 21 сентября 1644 года де Брежи в своей депеше сообщает кардиналу, что у запорожцев «есть ныне очень способный полководец Хмельницкий, его здесь при дворе уважают».

Кардинал решил поддержать мечту польского короля Владислава IV о войне с Портой. Это было выгодно для его собственных политических комбинаций, в которых он делал ставку на польского короля. Вот здесь и вырисовывается фигура Хмельницкого, представлявшего силу, на которую при необходимости мог опереться не только Владислав, но и французский министр-кардинал в своих планах на Востоке. Мазарини поручил послу провести переговоры с казаками и лично с Хмельницким.

Де Брежи и Хмельницкий встретились дважды в октябре 1644 года. Хмельницкий прибыл в Варшаву в связи с королевскими планами войны с Турцией. Стремясь к укреплению своей власти и не находя для этого опоры внутри страны, Владислав IV хотел создать себе такую опору вне Речи Посполитой. Для этого он и задумал войну с Турцией, у которой собирался отвоевать территорию и основать на ней крупные наследственные владения. Война готовилась королем без санкции сейма, который не дал бы денег на необходимое войско. Потому королю и понадобились казаки.

Богдана Хмельницкого он знал давно, еще со времен похода на Москву, с 1618 года. Потом, уже будучи королем, не раз приглашал к себе казачьего вожака для совета и разговора по душам. Вот и сейчас он призвал его к себе, чтобы посоветоваться в отношении своих планов. Хмельницкий был согласен возглавить поход казаков против турок и был уверен, что они пойдут за ним. Согласится ли на это сейм?

Канцлер Оссолинский предложил: «Если сейм их не поддержит, то казакам самим следует начать военные действия против турок. А тогда волей-неволей придется втянуться в войну и Польше».

Первый разговор Хмельницкого с французским послом состоялся в покоях короля и остался незаконченным. Де Брежи пригласил Хмельницкого домой.

Разодетый французский аристократ сидел против Хмельницкого и внимательно рассматривал его суровое лицо со спадающими казацкими усами, коренастую фигуру, в которой чувствовалась незаурядная сила, умные глаза с глубоко затаенной хитринкой и убеждался, что его друг Боплан был прав в отношении этого человека. Пылкая душа, твердый и бесстрашный характер угадывались во всем его облике. Такие люди знают, чего хотят, и, когда нужно, могут повести за собой других.

Разговор шел на латыни, в которой, к приятному удивлению посла, Хмельницкий был весьма искусен.

— Господин Хмельницкий сейчас не у дел и, очевидно, тоскует по военным баталиям? — издалека начал разговор граф де Брежи.

Хмельницкий усмехнулся и, поправив саблю, ответил:

— Казак без дела не сидит. И хотя больших баталий нет, чему мы, правда, рады, но мы живем на окраинных землях, и их приходится защищать от набегов татар.

Француз согласно наклонил голову, отчего его длинные волосы спали с плеча на широкий белый воротник. Он пригладил их выхоленной рукой, и, отбрасывая всякую дипломатию, спросил:

12
{"b":"162227","o":1}