ЛитМир - Электронная Библиотека

Годы, проведенные в Гарварде, были поистине райскими, это был пир знаний, учебы, разговоров и дружбы с великими людьми, которые увидели в нем, серьезном ребенке, равного. У него и тогда не наладились отношения с обществом, но он от этого не страдал, студенты последнего курса казались ему тупыми и страшноватыми. Вскоре он научился, как лучше всего избегать общества — в конце концов, гениальные дети встречались и прежде. Его единственная проблема состояла в отношениях с психиатром, которому хотелось его сделать более «нормальным».

Он улыбнулся, вспомнив, какими довольно жестокими способами ему удалось избавиться от психиатра.

Но к концу курса он обнаружил, что жизнь имеет ограничения и здесь. Ему казалось совершенно бессмысленным высиживать лекции, на которых говорились самые очевидные вещи, и заниматься решением задач, которые решались его предшественниками тысячи раз. И профессора стали казаться ему несколько противными, он все чаще мог предугадать, что они ответят на его вопросы, а ответы становились все более избитыми.

Он уже давно сознавал, какова его подлинная природа, но предпочитал не распространяться на эту тему. И вот у него появилась мечта: найти свой народ!

Каков смысл во всех его действиях, если другие дети его расы совершали их играючи, в его величайших открытиях, не менее древних для его цивилизации, чем открытие огня людьми. Какой смысл гордиться достижениями, при виде которых безмозглые существа, окружавшие его, не могли даже воскликнуть: «Здорово сделано!»? Какая у него могла завязаться дружба с этими глупыми слепыми существами, вскоре становившимися не менее предсказуемыми, чем его машины: с кем он мог вместе думать?

Он с головой ушел в работу, преследуя простую цель — заработать деньги. Это давалось ему без труда. Через пять лет он стал миллионером, нанял агентов, которые освободили его от всяких забот и хлопот о его капитале, и у него появилась свобода выбора. Теперь он работал, чтобы убежать от мира.

Каким пустым, никчемным, пресным Мне кажется наш старый мир!

Но только этот мир. Где-то там, вдали между звезд…

Долгая ночь близилась к концу.

— Зачем ты сюда приехала? — спросил он у Маргарет. Его голос был теперь спокоен, в нем преобладала безнадежность. — Мне хотелось оставаться втайне. И выносить человеческое общество становилось не по силам.

Она, поколебавшись, спросила:

— Ты сумел изобрести летательный аппарат, перемещающийся со скоростью, превышающей скорость света?

— Нет. Ничто из моих открытий не снимает ограничений, вытекающих из теории Эйнштейна. Должен быть какой-то путь, но я не могу его найти. Не так уж это удивительно. Наш маугли, вероятно, так и не сможет сделать копию совершенных летательных аппаратов.

— Но как же ты тогда надеешься вырваться из Солнечной системы?

— Я подумывал о космическом корабле, пилотируемом роботом, который перелетал бы со звезды на звезду, а я пребывал бы в состоянии анабиоза. — Он объяснял это так небрежно, словно говорил о том, как починить потекший кран. — Но это оказалось совершенно неосуществимым. Мой народ не может жить где-нибудь поблизости, в противном случае было бы больше свидетельств его существования, а не одна авария корабля. Вполне возможно, что они даже не из нашей Галактики. Так что я оставлю эту идею напоследок.

— Но ведь вы с матерью были на каком-то корабле. Разве его так и не нашли?

— Только те несколько осколков, о которых я упомянул. Это наводит меня на мысль, что, возможно, мой народ вообще не пользуется кораблями. Может быть, у них есть какой-нибудь передатчик материи. Нет, моя главная надежда — найти сигнал бедствия, на который придет помощь.

— Но если их отделяет расстояние во множество световых лет…

— Я открыл странного рода… источник, хм, можно сказать, излучения, хотя оно не имеет отношения к электромагнитному спектру. Вибрируя определенным образом, энергетические поля вызывают поддающиеся определению эффекты в другом источнике, находящемся на расстоянии. Важно, что эти эффекты передаются без временной задержки и ослабления.

Раньше бы она загорелась любопытством. А теперь попросту кивнула.

— Но если временные или пространственные эффекты отсутствуют, как это излучение можно проследить? Они будут совершенно ненаправленными, если не удастся собрать его в пучок.

— Это я сделать не могу — пока. Я сделал запись алгоритма импульсов, которые соответствуют расположению звезд в этой части Галактики. Каждый импульс соответствует одной звезде, его интенсивность — ее абсолютной яркости, а интервал между ним и последующим импульсом — расстоянию до других звезд.

— Но это же одномерное представление, а пространство — трехмерно.

— Я знаю. Но все не так просто, как я рассказываю. Проблема подобного представления считалась одной из интереснейших задач прикладной топологии — мне потребовалась целая неделя на то, чтобы ее разрешить. Если тебе интересна математическая сторона, у меня есть заметки, но как бы там ни было, мой народ, обнаружив эти импульсы, может дедуктивно прийти к выводу о том, что я пытаюсь сообщить. Я поместил Солнце впереди всех серий импульсов, и они должны понять, вблизи какой именно звезды я нахожусь. Как бы там ни было, вряд ли найдется больше двух конфигураций, полностью идентичных этой Вселенной, и я такую конфигурацию зафиксировал. Я построил аппарат для автоматической передачи моего сигнала. Теперь мне остается лишь ждать.

— И сколько ты уже ждешь?

Он задумчиво улыбнулся:

— Уже около года — и никакого отклика. Я начинаю беспокоиться. Может быть, мне придется предпринять что-нибудь другое.

— Может быть, они вообще не используют твои ультраволны. Они могут быть неизвестны в той культуре.

Он кивнул.

— Вполне вероятно. Но что же мне остается?

Она молчала.

Джоуль пошевелился и вздохнул.

— Вот такая история, Пегги.

Она молча кивнула.

— Не жалей меня, — добавил он. — У меня все в порядке. Исследования — интересные. Местность мне нравится, и я здесь счастливее, чем где-либо еще.

— К сожалению, это мало о чем говорит, — ответила она.

— Да, но теперь, Пегги, ты знаешь, кто я такой. Монстр. Более далекий от человека, чем обезьяна. И меня нетрудно будет забыть.

— Труднее, чем тебе кажется, Джоуль. Я тебя люблю. И всегда буду любить.

— Но Пегги, это же смешно. Только представь себе, что мы действительно стали жить вместе. У нас никогда бы не было детей… но, вероятно, это не так важно. У нас не было бы ничего общего. Совершенно ничего. Мы не могли бы разговаривать, были бы не в состоянии заниматься множеством мелочей, из которых и состоит брак, мы вряд ли смогли бы вместе работать. Я уже больше не могу жить среди людей, а ты вскоре потеряешь всех друзей и станешь такой же одинокой, как я. И в конце концов ты состаришься, у тебя иссякнут силы, и ты умрешь, а я только-только буду приближаться к зрелому возрасту. Пегги, это будет невыносимо для нас обоих.

— Я знаю.

— Лангтри — прекрасный человек. Его было бы нетрудно полюбить. Ты не вправе лишать человечество продолжения рода с такой блестящей наследственностью, как твоя.

— Возможно, ты прав.

Он взял ее за подбородок и приблизил ее лицо так, чтобы смотреть прямо на нее.

— Я обладаю определенной энергией. Если ты мне поможешь, мне удастся переориентировать твои чувства.

Она вся напряглась и отпрянула, ее глаза округлились от страха.

— Нет…

— Не дури. Я сделал бы сейчас только то, что в любом случае сделает время. — Его лицо освещала усталая, кривоватая улыбка. — На самом деле, Пегги, меня чрезвычайно легко забыть.

Его воля была слишком сильной. Она исходила через его сверкающие глаза и излучалась всеми тонкими чертами его почти человеческого лица, пульсировала, передавая движения телепатического центра его мозга, казалось, прямо-таки переливалась сквозь его тонкие руки. Сопротивляться — бесполезно, отрицать — глупо, сдавайся, сдавайся и спи. Она так устала.

4
{"b":"1624","o":1}