ЛитМир - Электронная Библиотека

— Вам легко рассуждать, — напустилась на меня Вайолет. — А вы вспомните, в каком состоянии он поехал. Нет, тебе нужно быть там, причем обязательно, — повернулась она к Фабиенн. — Сама знаешь, какие они глупые: Мэри в некоторых вещах совершенно неопытна, а Хелен и вовсе слабонервная идиотка: сейчас уж, наверное, лежит где-нибудь в обмороке. В конце концов, он твой муж, и ты несешь за него ответственность!

— Конечно же, несу! — Фабиенн оставалась невозмутима. — Действительно, нужно ехать. Вы тут пока, пожалуйста, узнайте, когда отходит ближайший поезд, а я пойду к себе, соберу вещи. Что ж, будем готовиться…

— Готовиться к чему? — Доминик-Джон чертенком выскочил из-под локтя. — Ах, вот в чем дело! Как я сразу-то не догадался. GET REA, оставалось только DY дописать. «Готовься», — вот что она хотела мне сказать. А кстати, где моя…

Он бросился уже было прочь, но Фабиенн успела ухватить его за руку.

— Послушай меня секунду. Я еду к Пу-Чоу.

— Куда? — мальчик застыл на месте.

— На север, к дедушке.

— Но дедушке пришел конец! «Renaud est mort et enterre», — пропел он тоненько. — Останься! Тебе нельзя ехать в этот мертвый дом! — злобное личико его заострилось.

— Я поеду, заберу оттуда папу, и вместе с ним мы вернемся сюда, — я увидел, с каким трудом дается ей каждое слово и поспешил на помощь.

— А ты, пока мамы не будет, научишь меня играть в «диаболо». Согласен?

Мальчик бросил на меня взгляд, исполненный глубочайшего презрения, и вышел из комнаты.

Ближайший поезд отходил в половине восьмого, о чем Вайолет тут же и сообщила Мэри. Об Арнольде по-прежнему ничего не было слышно. И снова женщины сели в автомобиль. Я остался один.

«Чего бояться и на что надеяться? Грядущее тревожит мраком…» — что ж, школьные уроки Беддоуза не прошли зря. Я вернулся в дом, прикрыл за собой дверь и по старой привычке заглянул в почтовый ящик. О вечерней почте, кажется, все позабыли. Кипа счетов, какие-то бланки, серый конверт на имя Фабиенн… Но что это? Почтовая открытка, адресована мне… Ну конечно же, это его почерк! Срывая перфорированную кромку, я уже быстро соображал, как бы сообщить об этом Фабиенн в Кингс Кросс.

— «Мой дорогой Баффер, — буковки прыгали, вываливаясь из неровных строчек. — Извини за почерк: трясусь в машине, хочу успеть до Кингс Кросса и отправить открытку оттуда. Может быть, мы с тобой еще встретимся. Как бы то ни было: в моей конторке найди монографию, открой ее на странице 126 или 127, точно не помню, и читай со слов: „Клянусь небесами и преисподней…“ Я давно о чем-то догадывался, но пришло мое время, и теперь обо всем я узнаю наверняка. Есть время еще обдумать все по пути. Должен же быть хоть какой-то выход. В правом ящике стола — мои заметки; пока не заглядывай туда, прочтешь лишь в самом крайнем случае. Спасибо, кстати, за то, что ты согласился стать моим литературным распорядителем. Думаю, найдешь там из чего выбрать. А ведь так хотелось написать что-то еще до ухода. Арнольд SEWEL».

Подпись не поразила меня особой оригинальностью: так уж повелось у нас со школьных лет — подписываться крипто- и анаграммами. Самый, пожалуй, удачный вариант, Суэлдон Лиар, Арнольд всерьез намеревался использовать в качестве псевдонима. Я поднялся наверх, вошел в кабинет, нащупал в кармане ключ от конторки. Рукопись была оставлена на самом видном месте. Пролистнув несколько страниц, я нашел то, что искал.

ТРУДНАЯ СМЕРТЬ

Клянусь небесами, и Преисподней, и пропастью, что между ними:

Я не отдам себя ни Сну, ни Смерти — Молнией-Мыслью

вырвусь из клетки и обращусь в бессмертного Бога.

Старая Смерть возомнит, будто я мертв, но я подкрадусь тихо сзади,

Сброшу Костлявую с Трона во прах смертельным ударом,

Разом сорву надгробия панцирь, скину проклятия тяжесть.

Всепроникающим духом вольюсь в сон роковой твой меж простыней кровавых.

Выкраду твой безобразный Остов у обманутой Смерти,

Сам стану Смертью твоею, всепожирающим Адом безумья.

Бойся меня, ибо я — не живая душа, но Дьявол…

Я собирался звонить в Кингс Кросс, но что теперь мог я туда передать? «Я давно о чем-то таком догадывался, но пришло мое время, и теперь обо всем я узнаю наверняка». Я прошелся по комнате, вглядываясь в неясные очертания мебели и предметов, будто затаившихся перед незнакомцем в вязко-болотной вечерней мгле. Книги, фотографии, картины — Арнольд, похоже, в этой мрачной обители собрал все самое для себя дорогое. Да, в том числе и это… Косой солнечный лучик, падая прямо на холст, как бы отделял портрет от стены: страшное лицо, казалось, плавало в воздухе.

Мисс Сьюилл, женщина-ведьма. Я постарался взглянуть на нее глазами бродячего художника: может быть, в том, что портрет получился таким безобразным, совсем не его вина?

Вряд ли ее действительно осудили за колдовство — в самом обычном, сегодняшнем смысле слова. В те давние времена этим удобным жупелом пользовались для обличения всего непонятного, необъяснимого: много позже на ведьм с колдунами спустился любимый нами жутковато-романтический ореол. А тогда… Наверное, почему-то ее не сумели привлечь к ответственности за убийство, может быть, не собрали достаточных доказательств: вот и прибегли к такой уловке… Я вздрогнул, как от удара током. Бог ты мой, как же раньше я этого не заметил, что помешало мне с первых минут взглянуть на портрет трезво и бесстрастно?

Так человек, долгие дни и ночи проводящий у постели больного, не способен увидеть в лице его нарастающих роковых изменений: печать неминуемого конца тут же бросается в глаза — но лишь постороннему. Так старость подкрадывается невидимкой: поступь ее не слышна знакомым и близким; лишь приезжий после долгой разлуки поражается переменам в знакомых лицах. Так же и я: настолько внутренне сжился с неменяющимся, нестареющим обликом своего школьного друга, что сразу и не заметил очевидного, явного сходства.

Если Доминик-Джон показался мне отбеленной, отретушированной копией Арнольда, то женщина на портрете была отвратительным, уродливым его двойником. Я стоял, зачарованно вглядываясь в лицо, замечая все больше знакомых черт. Мне не требовалось уже зеркала, чтобы понять тайный смысл странной подписи на открытке: Сьюилл — Льюис: как просто! Сын повешенной ведьмы или, скорее всего, человек, взявший его на попечение, переставил буквы, вынул одну — и получил новое имя! Знал ли об этом Арнольд? «О чем-то таком догадывался…»

Ведьма в роду: что ж, занятная деталь семейной истории. Я бы такое открытие воспринял не более как веселый, нелепый курьез. Но он…

В комнату вошел — вплыл, скорее, каким-то плавно-прозрачным полупризраком — Доминик-Джон.

— Это была тетя Хелен. — Я взглянул на него недоуменно. — Звонила только что, — объяснил он. Я удивился, потому что не слышал никакого звонка. — Не понимаю, что это все вдруг так засуетились? И что уж такого особенного в человеческой смерти?

— Пойдем-ка вниз, — вспомнил я о своих опекунских обязанностях.

Внизу Доминик-Джон отверг «диаболо», отказался от шахмат, да и все остальные мои предложения отклонил с холодным упрямством. Когда в дом вошла наконец Вайолет Эндрюс, я вздохнул с большим облегчением. Доминик-Джон уселся в углу, скрестил ноги и всем своим видом дал нам понять, что ни в какие разговоры вступать не собирается.

— По-прежнему ничего нового?

— Один звонок был, но трубку поднял Доминик-Джон.

— Тетя Хелен: она такая глупая, особенно когда слышишь ее из трубки. Кто-нибудь сегодня меня будет кормить?

К вожделенному ужину мальчик, однако, почти не прикоснулся. Мы с Вайолет сидели как на иголках, перебрасываясь пустыми репликами. Наконец они с мальчиком поднялись наверх.

31
{"b":"162867","o":1}