ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Катя вскочила, стукнула в дверь к хозяйке. Знала — не спит, ведь ее муж где-то в этом злом море.

Ольга Агеевна, и правда, не спала, хотя и лежала. В комнате ее было темно. Пахло сырыми, недавно помытыми полами, привявшим листом от веника.

— Ну, иди, иди ко мне, жиличка, — сказала Ольга Агеевна.

Катя присела к ней на кровать, поджала ноги.

— Да ты под одеяло лезь, чего там, девка. Страшно тебе, что ли?

— Страшно, — ответила Катя и скинула на пол тапки.

— Стихнет к полуночи. И море, должно, скоро залосеет.

Ноги у Кати были холодные, и Ольга Агеевна усмехнулась, когда они коснулись ее.

У мола то грохотали, то всхлипывали волны.

— Как ваш-то там сейчас? — шепнула Катя. — И мне на улицу идти нужно будет…

— Да там, где они сейчас, может, и не штормит вовсе, — вздохнула Ольга Агеевна. — Не то страшно, Катюша. Души у них смелые, корабли хорошие — выдюжат, а… — Она смолкла, не договорив.

— Вы хорошая, тетя Оля. Спасибо вам за все… Вам и самой… Я ведь все знаю… — Катя нашла руку хозяйки, погладила ее.

Ольга Агеевна долго молчала.

— Чего ты знаешь, девка? — наконец спросила она. — Ничего ты еще не знаешь. Вот — пощупай. — Ольга Агеевна повернулась на спину, прижала Катину руку к животу. — Чуешь?

Катя лежала тихо, боялась вздохнуть.

— Чего молчишь, Катюша? — спросила хозяйка.

— Отчего ж вы такая… будто горем каким-то убитая? — растерянно пробормотала Катя и села.

Ольга Агеевна тоже приподнялась на локте. В широком разрезе цветной рубахи забелело ее плечо.

Волны грохотали все сильнее. Занавески на окнах колебались. Ветер пробивался в щели и тревожил их.

— Это счастье, — сказала Ольга Агеевна и тронула Катины волосы. — Легкий волос — легкую долю просит. У тебя вот легкий, а мои — вона. — Она легла и закинула руку за голову. — Десять лет я этого счастья ждала. И Ваня ждал. Все сына просил у меня. А последние годы и ждать перестал. Придет с моря хмурый. Без ласки, будто силком берет. А что я? И к врачам ходила. Все, говорят, у тебя в порядке… Только вот в эту Ванину побывку и случилось. Да боюсь — поздно. Дунька Трифонова у них на судне, буфетчицей пошла. — Ольга Агеевна дернулась всем телом и задышала часто. — Ненавижу я ее, ненавижу, паскуду…

— Успокойтесь, успокойтесь, — повторяла Катя. Страшно ей было, как напрягается и вздрагивает большая грудь Ольги Агеевны.

— Каюта у тралмейстера отдельная, понимаешь, девонька, — выдохнула Ольга Агеевна и заплакала, зарыдала, комкая руками подушку. — Специально Дунька за ним в море пошла. Специально. Трудно мужику полгода без бабы быть, вот и…

Совсем осатанел ветер, носясь над морем. Налетел на домик, швырнул мокрым песком в окошки. Пахнуло в комнату влажным воздухом. Точно приблизилось — с новой силой загрохотало море.

Ольга Агеевна скинула одеяло, встала.

— Попью только, подожди.

Катя свернулась в клубок, прижалась лбом к коленкам.

«Когда же люди без горя жить научатся, — думала она, — когда? Вот женщина эта скромная, тихая, плачет, трясется вся…»

— Все восемь баллов верняком в море задувает, — громко сказала хозяйка, возвращаясь.

— Да что это за Дуня? — спросила Катя.

— Дунька-то? В бригаде моей раньше работала. Мужик ее в позапрошлом году с моря не пришел. Смыло его за Нордкапом где-то. С тех пор бесится баба. А я ей свои думки рассказывала, что Иван уйти грозится, потому что детей ему не рожаю. Думала, по сродству поймет. Вот и поняла… Да ты видала ее. Помнишь, ватник она мне заносила как-то?

Когда вспыхивал на молу огонь, быстро скользила по стене над кроватью перепутанная тень от куста герани на подоконнике, и Кате чудилось, будто это рябит мелкая волна в пасмурный, но спокойный день у рыбацких причалов. Она вспомнила лицо Дуньки Трифоновой, злое, но красивое, и ее бахилы, подтянутые к самому животу, скомканную и завязанную сбоку узлом юбку…

— Тетя Оля, — сказала Катя, — ведь вы уже давно знаете, что будет у вас маленький. Ну и… послали бы в море телеграмму, молнию бы… И все образуется. Послали вы?

Ольга Агеевна просунула под одеяло руку, коснулась Катиных ступней.

— Согрелась, что ли?

— И все время так и ждете, и ждете, да?

— Молоденькая ты еще. Боюсь, не поймешь меня. Двинься чуть.

Катя пододвинулась. Ольга Агеевна легла. Пружины матраца скрипнули, зазвенели тонко, стихли.

— Если не забыл, как первые годы любились мы, то и из этого рейса моим вернется. А нет… Сама сына растить буду… Или дочку, — тихо добавила она.

Слезы прижгли глаза Кате. Она заплакала.

— А мне как, тетя Оля? — Говорить Кате было трудно. Она вздыхала порывисто и неглубоко. Ольга Агеевна, наверное, не разобрала ее вопроса.

— …или доченьку, — повторила она чуть слышно, но так, что Катя почему-то затихла и сперва одним, а потом другим плечом вытерла на щеках слезы.

Больше они не говорили — лежали молча. Ветер слабел. Березы в леске шумели устало.

Потом Катя почувствовала, как тяжелеет у нее на бедре рука Ольги Агеевны — хозяйка уснула.

Брызги долетали до окон все реже и реже.

За стенкой звякнул будильник. Катя встрепенулась.

Будильник зудел в темноте требовательно и сердито. Катя сползла с кровати, долго смотрела в лицо Ольге Агеевне и вдруг прошептала:

— Тебе только сияние на голове распустить… Икона!

Тучи над морем расползались. Небо светлело от лунного света. Рябь на лужах серебрилась.

Катя торопливо сошла со ступенек крыльца, запахнула платок. Тяжелые казенные сапоги хозяйки были велики ей. Сапоги вязли в грязи, мешали идти.

С берез падали в лужи капли. Влажный воздух зыбко дрожал между деревьями.

Катя скинула сапоги, побежала к почте босая. Она не оглядывалась.

С моря, шаря лучом прожектора по молу, пробирался в бухту траулер. Он грузно качался на мутных волнах. Ветер трепал привязанные на косых вантах сети.

1957

Последняя ночь Бандита

— Собака закрыта?

— Да.

— Тогда выпускай ребят.

— Как быть с Ахиллом?

— Его не надо, ссорится с Каиром.

— Из-за Лорки?

— Да. И следи за тигренком…

Старый цирковой пес Бандит опустил голову на пол, понюхал щель у порога и продолжал слушать давно знакомые слова и звуки. В вольере звякало железо и скрипели дверцы клеток — зверей выгоняли на вечернюю проминку перед кормлением. Ассистент укротителя ворчал на тигров.

— Куда?! Ну, давай, давай, шевелись… А тебя долго упрашивать?.. Алексей Петрович, Каир за спину заходит вам…

Раздался резкий, острый щелчок шамберьера, потом мягкий топот бегущего тигра.

— Пускай рабочие моют сперва переходные клетки, — сказал укротитель. — И скажи, чтобы насухо вытирали, сгниют скоро доски.

— У Байкалихи крайняя доска уже подломилась… А тигренок-то боится! И уши прижал, и есть не может…

— Привыкнет…

Бандит медленно привстал и взглянул через выпиленное в двери каморки треугольное отверстие. Все было привычным и совсем обыкновенным. Разве только чуть больше шума — в цирк привезли для детских представлений маленького тигренка.

Бандит был огромный и мрачный псина с тяжелой грудью, непропорционально узким задом и лобастой, густо заросшей длинным волосом головой. От головы к заду количество волос убывало, и хвост был почти совсем гол. Наверное, поэтому Бандит часто паршивел, и тогда его мазали синькой. Он привык к ней и не лизал ее, так и ходил в ярких синих пятнах. А длинная шерсть ниже пасти была грязно-красного цвета, слипшаяся от крови, потому что Бандит ел сырое мясо. На левом боку от плеча до брюха тянулся неровный шрам — след удара тигриной лапы. После этого удара бок у Бандита болел, и он спал возле паровой батареи, прижимаясь к ней. А когда пробегал мимо тигриных клеток слева направо, то держался от клеток чуть дальше.

Он лежал в своей конуре позади вольера, смотрел в треугольное отверстие на маленького тигренка и чувствовал приближение чего-то совершенно необычно-тихого, обволакивающего. Это необычное и неизвестное входило в Бандита через сердце. Сердце болело, и он чувствовал его удары в каждой подушечке на лапах.

99
{"b":"166159","o":1}