ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Я что-то не верю, что кубинский рабочий нашему Васе лучший друг, чем инженер Федя. Вы переборщили с интернациональным восприятием мира, товарищ Чебриков. Уже кричали парни в начале войны: «Это же наш друг, немецкий рабочий, чудом в солдаты заманенный! Не стреляй, братва! Дай речь сказать!» А рабочий-солдат немецкий в них из автомата. Политруки исстрадались, пытаясь все это дело совместить и свалить на супостата Гитлера.

Вместо интернационального восприятия мира куда достойнее иметь уважение к чужим традициям и нациям. А то ходим по Европам, друг друга в бок толкаем: гляди, че надевано! У нас в Саратове бы освистали! Глупо выглядим, товарищ Чебриков.

И раздражаем население планеты, кстати.

Никто уже не расскажет, что же произошло с отцом в 1957 году. Друзья его умерли. Мать раздражается при одном имени отца. Вот эта фотография, 19 ноября 1957 года. На матери лица нет. А это 67 год, я уехала в Москву. Успокойся ты, мама родная. Да, опять ты осталась одна. А вокруг тебя ночка немая. А вокруг тебя вновь тишина. Мама, помнишь ли черную вьюгу — все огни затихали вдали? У тебя тогда лучшего друга в бесконечный покой унесли. Ты напрасно молила, просила, даже Бога напрасно звала, мама, его ты любила, просто больше любить не могла.

Отец ушел один и ничего не оставил после себя, ни листика.

О. В

Март 1987 года. Утро. Летят весенние ветра, Летят с вербой беспечно-белой. Над чем мы плакали вчера, Растает в отблесках несмелых. Пройдет весенний первый дождь, Травой запахнет, как дурманом. И все, чего от жизни ждешь, Вдруг станет сказкой и обманом.

Опять вам, Главный Агент. Мне вообще проще ныне в кино ходить почаще. Или в Москву съездить. Друзья-алкоголики стали надоедать. Надо уметь пить. В этом вопрос. А винно-водочная революция, как видите, от пьянок не спасает. Вопрос в культуре, общей культуре человека.

А за что я народников уважаю? Я вовсе не приветствую террор. Мне он глубоко противен. Особенно плановый. Но эти люди стремились не к политической власти, а к улучшению жизни народа. Они плохо знали, чего хотят, не пользовались поддержкой (а наоборот) народа, их везде предавали и били. А они шли и шли с упорством отчаяния. Это была сама молодость страны, восстававшая против рутины. Все они были умные, добрые в сущности своей, образованные люди. Они наступили на горло себе — и пошли к смерти. Я их уважаю за мужество и самоотреченность. И за честность. Они опирались только на себя. И глупо это или нет, для меня не имеет значения. Я же не о политике. Я о человеческом страдании.

Агенты, остаюсь на том же месте и до конца. Вам теперь не сдвинуть меня и на сантиметр. Я встала на свое место.

Страшно издеваться над комиссарами, но еще страшнее — над поэтами. Сообщите по векам. Я не буду последней. Суди меня Бог, и спаси меня Мария.

О. В

Март 1987 года.

Сижу вот дома, с ребенком. Кстати, наши матери с детьми не сидели. Они просто встречались с детьми на протяжении дня. А заняты были делами. И чем больше дело, тем больше гордились дети родителями. Воспитывает не присутствие, а пример. А в нашем мире отпала надобность в ручных кружевах.

Дело совсем в другом. Я этой весной, как никогда, почувствовала, что мир медленно, но верно идет к войне. И остановить этот процесс невозможно. И это еще одна причина, почему жить не хочется, а в то же время хочется за минуту прожить день. Согласно теории относительности.

Премьеры между собой уже не договорились. И раньше не могли, когда были такие разные, а теперь и вовсе не смогут. Уж больно они одинаковые. Я вот приглядываюсь к телевизору. Что-то меня перемены не радуют. Вроде все как хотели. Скоро страна станет похожа на Европу. Но что-то с этим уходит, да что-то и очень хорошее. Может, мечта? Остается сказать, по летучему выражению, кажется, звучит так: ты этого хотел, Джон Бартон?

Оружие Ирану продавать не надо было, не надо. Но это никого не волнует. Меня же волнует одно. Нужно прожить эту весну, а вдруг она последняя, собрать дочь в школу и попробовать еще раз найти работу.

Я здраво подумала и решила, что уехать сейчас мне не только не дадут, но и я сама этого сделать не в состоянии. И физически и морально.

Скоро война. Мне-то что. Зачем на войне моя дочь? Я, честно говоря, боюсь отпустить ее от себя по этой причине. Маленьким детям тяжело погибать без родителей.

Развитие науки и вооружение оказались не по силам современному человеку. Усталость и перенаселение сделали свое дело. Люди скоро пойдут на самоубийство. Как те киты, которые выбрасываются на берег.

Раньше мне снилась атомная война во всей красе, а последнее время что-то не беспокоит. Наверное, мне было дано забвение на два года. Я попробовала без ракет и космоса подняться над планетой и посмотреть на нее издали. В какой-то степени мне это удалось. — Страшная, красивая, но очень жалкая планета.

О. В

Апрель 1987 года.

Значит так, агенты. Продолжим начатый разговор. Итожим. Ни идей, ни людей. Ни колбасы, ни мяса, ни свежего кваса. Ни вина, ни гречки, ни щуки в речке. Икры ни красной, ни черной. Говорят, исчез кофе в зернах.

Сейчас, говорят, в Москве все есть. Особенно на Кутузовке. Что ж, поеду в Москву. Раз продукты не едут к нам, мы едем за продуктами. У нас по-прежнему пусто.

У нас уже год ходит шикарный анекдот. Мне его девки с фабрики принесли.

Встретились два потомка — героя Гражданской войны и декабриста. И хвастаются дедами.

— Мой дед, знаешь, зачем на войну пошел? Чтобы всех богатых уравнять с бедными.

— А мой вышел на Сенатскую площадь, чтобы всех бедных уравнять с богатыми…

Вот по этой мерке я и сужу все идеи. Для блага человека они или нет. И мало счастья в том, если все вокруг будут одинаково жить. Нужно бороться за то, чтобы все одинаково интересно жили. Тогда игра еще стоит свеч. Плохо лишь то, что пока на этом свете второе невозможно.

Первое страшное преступление, которое вы сделали, агенты, — напали на печать. Это совпало с самоубийством Маяковского. Ничего подобного страна не знала. Были нелегальные газеты, издания, закрывались журналы, но страна всегда имела слово. Вы его зажали намертво.

А после этого все было возможно. Все, агенты. И убийства в тиши и ночи, и полное забвение, и целые поколения дураков, и ура-книги об ура-патриотах. Все стало возможным.

Нам с Г. недавно пришлось ехать к ветерану комсомола. Он лежал прямо в исподнем. И ныл о том, что всеми заброшен. Предъявил и документы. Мы с неподдельным ужасом рассмотрели их. Перед нами был какой-то судимый тип, сроду не бывший комсомольцем. И сколько таких дьяволов гоняет по своим квартирам ЦК комсомола. Вот до чего доводит людей жажда славы и материальных благ. Даже лагерные билеты вытаскивают, лишь бы стать ветераном хоть чего-нибудь. Ох уж эти ветераны. Так и хочется сказать этому поколению: «Ты б сидел и молчал, будто дело не твое».

А сколько полусумасшедших бабок я объездила! Какие-то заснеженные дома отдыха, куда добирались лишь к ночи. Какие-то жуткие тетки с рукописями. А цена их жизни — нулевая. Холуи власти. И все.

Так, наверное, нормальный человек и не будет лезть в ЦК со своими воспоминаниями. Он их детям и друзьям расскажет. Или уж опубликует, если они того стоят. Нет, все лезут в ЦК, как будто это благотворительная контора. Вспоминают перед смертью, как о попе. Исповедаться желают. Только лгут на исповеди-то. ЦК и не принимало. Вернее, была у нас такая добрая и бесхребетная женщина. Она как раз принимала. У нее скопилась масса грошовых рукописей. «Я да товарищ Киров как-то гуляли вечерком по саду, а он возьми и скажи: „Как я люблю сирень, товарищ Пустяшкин! А вы какие цветы любите?!“ Этот вечер я запомнил на всю жизнь. Товарищ Киров мне сказал на прощанье: „Цветы надо нюхать, а не людей, товарищ Пустяшкин. И тогда вы станете человеком. Дерзайте“. Через неделю я узнал, что товарища Кирова убили».

85
{"b":"166165","o":1}