ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

А самое главное – то, что фонари в те дни совершенно перестали смотреть на небо. А напрасно, ой как напрасно! С самого зачина жуткого турнира с нашей звездой происходили странные вещи: свет ее менялся в блеске, пятна какие-то поползли по диску… И вот, когда уже в нашем мире воцарился полнейший братоубийственный хаос, – полыхнуло с неба так, что ни одной малюсенькой тени не осталось до самого горизонта! От дикой боли корчились фонари и гибли всем скопом, не в силах терпеть испепеляющий взгляд взорвавшегося светила! Будто надоело нашей звезде смотреть на творимое под ее лучами и решила она показать, кто во Вселенной хозяин.

Нигде нельзя было укрыться от ее невыносимого жара! Лопались тонкие нити, сгорали светодиоды, плавились колбочки – выгорало всё наше хрупкое нутро. Беспощадный свет затопил всю планету, не было ни единого укромного уголка, могущего спасти от ярости светила, прежде спокойно дарившего нам милость с переливчатого купола.

Хоккей с мечом (сборник) - i_006.jpg

Не знаю уж, каким чудом я выжил, малыш. Побило всю лампу, но чуток зрения звезда мне оставила.

Она нынче уж не та, что в прошлом. Мертвая, тусклая ходит по извечному кругу.

И я на всей планете один зрячий остался. Остальные шарахаются, словно бесноватые, тычутся слепо, добивают приборы о камни. А ты вот явился вдруг – новенький, да еще какой! Ну-ка, сверкни малость… Ох, хорошо! Молодец, пострел!

Сегодня

Сергей Игнатьев

Голова-мяч, «цветочники» и зомби

After all that, you really do have to ask

yourself, if it was all worth it…

Course it fucking was!

The Football Factory

Рев сирены раскалывает пополам низкое свинцовое небо – предгрозовое, в проблесках первых зарниц.

Начинается второй тайм.

Финальный матч Лиги Чемпионов: «Линьеж-Латокса» – «Каян-Булатовские Яркони».

Мы впервые дошли до финала. Играем с лучшим хедбольным клубом мира.

После первого тайма счет 2:1, мы ведем.

Безумие на поле, безумие на трибунах, безумие распылено в душном воздухе. Поднеси горящую спичку – и мир рванет к чертовой матери в труху!

Хедболисты на поле начинают свой разбег. Мяч у рубберов.

С шипением летят вверх струи горящей нефти, рвутся клубы пара, дребезжат решетчатые ограды, хвощи робко тянут щупальца, неохотно раскрывают пасти мухоловки…

В первом периоде мы потеряли троих, рубберы – четверых, включая вратаря.

Будет по-настоящему жарко.

* * *

Пузо взгромождается на скамью, разводит руки – сжатые кулаки, выставленные указательные пальцы – и охрипшим, сиплым голосом вытягивает из самой брюшины:

– Черно-о-о-красны-ы-ый…

– ЯРЫЙ ДА ОПАСНЫЙ!!! – подхватываем мы.

– Яр-ко-ни! Яр-ко-ни! Яр-ко-ни!..

Десятки, сотни, тысячи голосов сливаются в один. Это похоже на шум волн, разбивающихся о скалы, на штормовой шквал, на вой вьюги.

Это стихия. Моя стихия.

Трибуны поднимаются, оживают, ветер разворачивает транспаранты и флаги, ветер гонит цветной дым фаеров.

Рубберы беснуются на своих секторах, стараясь заглушить нас, рокочут барабаны, гудят дудки, развеваются трехцветные баннеры, вьют кольца тканевые змеи.

Полицейское оцепление, в полном боевом, при аргументах и газмасках, черными цепями разграничивает сектора, наши отражения пляшут на зеркальных личинах их шлемов.

Они ждут свою команду.

Мы – болеем за свою. Мы – «цветочники», самая лютая фирма «Каян-Булатовских Ярконей».

Я будто смотрю на себя со стороны: в разрывах дымных полотен, в трепете знаменного шелка – ногами на скамье, в красно-черном шарфе, с зажженным фаером, среди толпы горланящих до хрипоты парней…

Почему я здесь?

Меня зовут Кай. Как того мальчика из ютландской сказки, которому льдинки попали в глаза и добрались до самого сердца.

Но в моем случае это были не льдинки. Черный снег, который сыплет с неба в моем родном городе. Бурый пепел вперемешку с агатовыми снежинками и дымом тысяч фабричных труб.

Я родом из города, который населяют призраки и которым управляют мертвецы.

Мой дом – Яр-Инфернополис.

* * *

Чтобы собрать вещи, ушло куда меньше времени, чем представлялось. Непонятно было, чем заниматься в оставшиеся до поезда часы.

За окном лил дождь, извергался из пастей грифонов и химер на карнизе, дребезжал в водостоках, гремел по крышам студенческого городка.

Комната, которую предыдущие три курса я делил с Родей, представляла собой странную картину. Шизофреническая раздвоенность, недосказанность.

Одна половина – голые стены, пустые полки, тщательно застеленная кровать, поверх которой громоздился мой «Индиана-Иванов» – кожаный монстр с бесчисленными медными пряжками, ремешками и карманами, похожий на брюхастого левиафана. Подарок отца на семнадцатилетие, с присказкой: «Частые переезды – то, на чем строится наша профессия, сынок, и очень важно выбрать правильныйчемодан!»

Вторая половина комнаты, родионовская, – завалена хламом, стены обклеены плакатами синематографических идолов, кровать разворошена, простыни смяты.

Я сидел и смотрел на Фаину Жиску. Та призывно улыбалась со стены, выставив из укутывающих ее соболиных мехов алебастровые бедра и плечи.

До поезда была еще целая куча времени, и как его убить, я не представлял.

Рассеянно думал, как будет лучше – уехать, не попрощавшись с бывшим однокурсником, соседом и другом? Или все-таки посмотреть напоследок ему в глаза?

Выпал второй вариант.

Скрипнув дверью, Родя ввалился на заплетающихся ногах, насвистывая и спотыкаясь. Волосы набриолинены, брюки в полоску, малиновый пиджак с вензелем нашего Питбургского Императорского. Впрочем, слово «наш» в моем случае уже неуместно.

Повеяло приторным дымком – какой-нибудь «торчашки», или «дички», или куруманьского гашиша – я не успел научиться их различать.

При взгляде на Родю казалось, что вся прошедшая неделя – всё, что приключилось, – к нему никоим образом отношения не имеет. Он продолжал развлекаться, ни в чем себе не отказывал. Впрочем, в юридическом смысле к нему всё это и впрямь не относилось.

Выгнали-то меня.

– Чува-а-ак! – на лице Роди появилось мучительное, зубоврачебное выражение.

Видимо, не рассчитывал меня застать.

– Чувак… Ну что за уроды, а? Гребаные трупаки зашитые, мать их! Ну как ты, держишься?

Я пожал плечами. Мне хотелось заглянуть ему в глаза, но он в мою сторону не смотрел – принялся рыться в своей тумбочке, в грудах хлама, что-то напряженно искать.

– Дерьмовая история вышла, а? Я очень ценю, как ты держался! Ты настоящий, Кай, ты самый разнастоящий гребаный дружище! Не подвел меня под гребаное казнилово ректорское, а?

Разумеется, я его не подвел. С самого начала ректорского расследования было понятно, чья голова займет плаху. Моя.

Со стены на меня замахивался окровавленной секирой голый по пояс, в меховых штанах, гвардейский сотник Скоряга в исполнении артиста Христофора Бейля – герой вышедшей в прошлом году очередной части «Имперских Хроник» Лукисберга-младшего.

Мы с Родей часто спорили, чья синема лучше – старшего или младшего Лукисбергов.

Родя ратовал за младшего, ему главное было, чтоб «побольше махалова, мяса и титек».

Я смотрел на окровавленную секиру Бейля и думал: взять бы вот такую да пройтись по нашему универу, начав с Роди – и до самого ректората, не забыв навестить Процентщицу на Корюшковой! По смутным Родиным рассказам я догадывался, что гамибир он брал у нее. Тот самый гамибир, из-за которого было принято решение об отчислении меня с третьего курса Питбургского Императорского университета, с факультета журналистики…

Родя наконец нашел в своем хламе, что искал, – пухлый конверт. Принялся совать его мне. Мол, благодарность. От души. Ну, как бы символически. Хоть так – а, чувак?…

22
{"b":"167115","o":1}