ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Джек весьма вольно определял приоритеты задач, стоящих перед ним:

– Можешь считать меня слабаком, Стивен, но я скажу, что мне жаль того времени, когда мы были сами по себе, хоть и изрядно занятые, порой, но у нас всегда находилось свободное время по вечерам для партии в пикет и для музыки. Завтра ты получишь «Нереиду», если захочешь, «Венус» сейчас на кренговании, и «Манш», по некоторым признакам, собирается заняться тем же, так что я могу уделить тебе корабль, но сегодняшний вечер пусть будет нашим. Пока тебя не было, я переложил Корелли для скрипки и виолончели.

Музыка унесла их на несколько часов в прошлое, такое далекое, где не было секретаря коммодора с кучей бумаг на подпись, где не было обидчивых капитанов, с трудом держащих свои чувства в узде, и где мелкие дела, которые первый лейтенант оставлял своему капитану, могли быть разрешены по свойски среди людей, которых капитан знал, как самого себя. Но утро принесло обратно мистера Петера с кучей документов: «Мэджисьен» с прискорбием извещала, что просит о проведении военного суда над сигнальщиком, с приложением списка просто невероятных проступков, совершенных последним в пьяном виде, венчал оный список удар корабельного капрала дубинкой в живот; на «Сириусе» кончались дрова и вода. Стивен перешел на «Нереиду» после не более, чем краткого «пока!»

Он нашел Клонферта в приподнятом настроении, радующегося самостоятельности и свободе от жесткой дисциплины, насаждаемой на эскадре коммодором. Ибо, хотя между Джеком и лордом Сент-Винцентом были разногласия, включая политику и свободу слова, они вполне сходились в вопросах поддержании порядка, и, особенно, в точном и беспрекословном следовании сигналам.

По утрам они гуляли по квартердеку, и, пока они прохаживались по наветренному борту, а мимо проплывали высокие, поросшие лесом берега Маврикия, дрожащие в жарком мареве, Стивен постепенно проникался атмосферой, царящей на корабле. На фрегате осталось лишь несколько человек из старой команды «Нереиды», так как Клонферт забрал с собой всех офицеров и большую часть команды «Оттера», так что тут царил тот же дух, что ранее – на шлюпе.

Во многих отношениях он ничем не отличался от того, что существовал на других военных судах: в работах, выполняемых командой, в неизменном распорядке дня, в фанатичной аккуратности. Но никогда, будучи под командованием Джека Обри, ему не приходилось встречаться с тем, что любое приказание встречало предложение «а не лучше ли сделать так». Причем склонностью к обсуждениям приказов команда была пропитана на всю высоту служебной лестницы – от вахтенного офицера до Джемми Дакса, смотрящего за курятником. Со своим ограниченным опытом Стивен не мог сказать, что это неправильно, все выглядели проворными и бодрыми, решенные маневры выполнялись как следует, но он полагал, что подобная болтливая увертливость скорее бы подошла флоту французов, как нации живой и многословной.

Исключением являлись уоррент-офицеры: штурман, боцман, канонир и плотник – мрачные люди, казалось, сросшиеся с традициями Королевкого флота, особенно величественный, с каменными чертами лица, мистер Саттерли, старый штурман, который к капитану относился со скрытой снисходительностью, а корабль вел практически молча. Строевые же офицеры и гардемарины были куда менее молчаливы, они, очевидно, весьма дорожили вниманием и расположением Клонферта и боролись за него как с помощью служебной активности, так и поведением, состоящим из причудливой смеси вольности и сервилизма. Слова «мой лорд» вечно были у них на языке, и шляпы, обращаясь к нему, они снимали с подчеркнутым почтением. Да и обращались они к командиру куда чаще, чем было принято на остальных судах, знакомых Стивену, переходя на его сторону квартердека без спросу, и выдавая по собственному почину замечания, никак не связанные с их обязанностями.

Пожалуй, в приподнятом настроении Клонферт был еще менее выносим, чем в подавленном. Когда он пригласил Стивена в свою каюту, он демонстрировал ее убранство с утомляющей торжественностью, хотя и настаивал на том, что это убранство лишь временное: «Не слишком подходящая вещь для пост-капитана. На шлюпе еще сойдет, а для фрегата это убого». Каюта, как на большинстве ранговых кораблей, была потрясающе хороша. Во времена Корбетта она блистала лишь ошкуренной древесиной, сверкающей медью и сияющими окнами, ибо сверх этого в ней почти ничего не было, но теперь этот спартанский интерьер, слишком просторный для Клонфертовой меблировки, выглядел, как будто бордель переехал в монастырь и еще там не успел расположиться как следует. Размеры каюты еще увеличивали два больших зеркала, захваченных Клонфертом с «Оттера» – одно на правом, другое на левом борту. Клонферт прохаживался между ними, рассказывая Стивену подробную историю одной из свисавших с потолка ламп, а Стивен, сидя по-турецки на софе, заметил, что при каждом повороте Клонферт машинально смотрит на свое отражение, с видом одновременно неуверенно-сомневающимся и самодовольным.

Во время обеда капитан углубился в свои турецкие и сирийские приключения с сэром Сиднеем Смитом, и, в какой-то момент, Стивен осознал, что для Клонферта он из застольного собеседника обратился в театральную публику. Это было совершенно непохоже на их дружеское общение до того, и теперь Стивен все больше скучал. Ложь и полу-ложь, нагромождаемые Клонфертом друг на друга в попытке создания образа, которому он желал соответствовать, уже были явно избыточными, при этом назойливыми и агрессивными, как будто в слушателя пытались прямо-таки вколотить восхищение, о взаимном же общении уже и речи не шло. «Уже даже как-то неловко», – думал Стивен, глядя в тарелку, когда Клонферт не обошел в своих рассказах и злосчастного единорога. Тарелка была красивая, с выгравированными крестами Скроггсов по ободку, но это была тарелка из Шеффилда, и сквозь эмаль просвечивала медь. «Неудобно и довольно тяжко. Но хоть из человеколюбия надо бы ему посочувствовать. Что у него за нервное возбуждение!»

Хотя Стивен всячески выражал сочувствие Клонферту, молча проглотив даже единорога и еще кучу невероятнейших подвигов, просить о продолжении было выше его сил. Наконец до Клонферта дошло, что он чересчур увлекся, а его «публика» совершенно не впечатлена, а, скорее, ушла в себя, и в его глазах снова появился огонек неуверенности. Он попытался изменить тон, вновь заговорив о том, как он благодарен Стивену за его помощь в момент приступа.

– Это жалкая, недостойная мужчины болезнь, – заявил он, – и я просил Мак-Адама пустить в ход нож, если это может помочь. Но он, кажется, решил, что это нервное, вроде родимчика. Не думаю, чтоб коммодор страдал чем-то похожим, а?

– Если б и страдал, я бы, естественно, не разглашал бы это, как я не разглашаю болезни любых своих пациентов, – отрезал Стивен. – Но, – продолжил он мягче, – вы не должны думать, что в вашей болезни есть что-то постыдное. Уровень боли превышал все, что я когда-либо видел при коликах, независимо от их происхождения.

Клонферт выглядел польщенным, и Стивен продолжил:

– Это тяжелый случай, несомненно, и вам повезло, что у вас всегда под рукой есть такой консультант, как Мак-Адам. Да, с вашего позволения, мне бы надо пойти помочь ему.

– Честный Мак-Адам, да, – ответил Клонферт, возвращаясь к своей недавней манере, – да. Хоть он и не Соломон, и приходится признать некоторые его пороки и ужасные манеры, я верю, что он искренне предан мне. Этим утром он был несколько недееспособен, иначе бы он не преминул поприветствовать вас на борту, но, надеюсь, он уже восстал с одра в настоящее время.

Мак-Адам был в лазарете, и его порок сквозил в его внешности. К счастью для команды «Нереиды», его помощник, мистер Фентон, был надежным судовым врачом-практиком, ибо Мак-Адам мало интересовался медициной тела. Он продемонстрировал Стивену несколько своих пациентов, и они засиделись над матросом, у которого неоперабельная гранулема давила на мозг так, что его речь имела обратную логическую последовательность.

40
{"b":"167248","o":1}