ЛитМир - Электронная Библиотека

– А ведь правда, покупал!.. Золото, бриллианты. Даже вспомнить странно…

Он почесал толстый нос, подперся кулаком и загрус­тил. Лагпункт, конечно, стимулирует переоценку ценно­стей. Знаменский закурил, угостил Кудряшова. Тот затя­нулся с наслаждением.

«Советовал тебе загодя к отечественным привыкать. Нет, отмахивался, дескать, плебейство».

«Плебейство» было излюбленным его словечком – на воле. Запахло паленым фильтром, Кудряшов с сожалени­ем раздавил окурок на полу, заговорил доверительно:

– Когда с утра пораньше топаешь на работу… да по холоду… бриллианты как-то ни к чему. Кальсоны бы теплые – это да! Такие, знаете, с ворсом бывают, тол­стые, замечательная вещь!.. Верите, Пал Палыч, ни одна лапочка добра не помнит. Сигарет – и тех не пришлют. Подумаешь, что впереди одиннадцать лет… жить страшно!

«Да-а, лапочки народ ненадежный. А сколько он на них деньжищ просадил – не счесть. Щедр был – не отнимешь. И с начальством, и с лапочками. И с Масловой. Потому и оказался роковой фигурой в ее судьбе».

Кудряшов между тем стрельнул еще сигаретку, осме­лел и пустился в воспоминания, оживляя картины было­го богатства и могущества.

Знаменский решил, что подобного позволять нельзя. Разрозненные остатки старого соберутся еще, пожалуй, в кусочек прежнего неухватного Кудряшова.

– Давайте все же о ювелире.

– Неужели за тем только ехали?!

– В хорошем хозяйстве и веревочка не пропадает, – банально возразил Пал Палыч.

«Не объяснять же, что заставили рубить концы, ве­дущие вверх. И ювелир – ход вбок – своего рода ре­ванш. Жалкий, бесспорно. Веревочка… не Плюшкин ли подбирал веревочку, чтобы не пропала? Точно, он. Лихо я сам себя».

– Так поговорим?

– А, теперь все едино! Пишите: работает в Столешниковом переулке, зовут Боря Миркин. Приемщиком в ювелирке.

* * *

На обратном пути Знаменский оказался в купе один и до сумерек глядел в окно. Просторно там было. Морозы обошли стороной здешний край. Природа находилась в некоем недоумении: лета уже нет, зимы еще нет, осень кое-где заявляет о себе желто-багряными перелес­ками, но пасует перед разливом юной зелени озимых полей.

«В субботу поеду на рыбалку, – решил Пал Палыч и хотел постучать по оконной раме (суббота любит подки­дывать сюрпризы), но остановил машинальное движе­ние. – Все равно поеду! Работа – не медведь. Одним Кудряшовым больше, одним меньше, Миркиным боль­ше, Миркиным меньше. Вычерпываем море ведром… Ну, прокатился, удостоверился, что Кудряшову неслад­ко, навесил себе на шею Столешников переулок. Охота была!»

Это не профессиональное старение, до него далеко. Но профессиональная усталость порой брала свое.

Однако – возраст, что ли, спасал? – приближаясь к проходной Петровки, Пал Палыч уже подумывал о Столешниковом переулке с определенным любопытством. Одно из наиболее злачных мест столицы. Самый знамени­тый винный магазин. Антикварные книги. Лучший мага­зин подарков. Народу – не протопчешься. Полно фарцов­щиков и спекулянтов. Неистребимые игроки в «железку». И, наконец, тот самый ювелирный, возле которого веч­ное роение перекупщиков драгоценностей.

Кого бы заслать в Столешников? Пал Палыч выбрал Мишу Токарева. В Управлении БХСС служило немало способных ребят, и со многими жизнь сводила Знаменс­кого теснее, чем с ним, но Токарев славился въедливос­тью и, главное, внешность имел очень на данный случай удачную, абсолютно непрофессиональную. Этакий моло­дой пастор, готовый словом и делом прийти на помощь заблудшей душе, идеалист, бессребреник – то есть, по переулочным меркам, удобный дурачок. Крепкая мили­цейская косточка нигде не просвечивала и не прощупы­валась.

От Миркина он отбояриваться не стал, даже обрадо­вался. Сказал:

– Когда державе срочно понадобится миллион, пусть выдадут куба три тесу и пуд гвоздей. Забьем Столешников с обоих концов и попросим публику вывернуть карма­ны. – И добавил честно: – Старая шутка, не моя.

Двух дней не прошло, как он появился с известием, что Миркина можно тянуть к ответу: есть должности, где либо не работай, либо нарушай Уголовный кодекс.

Пал Палыч подхватил Токарева над диваном в санти­метре от ничем сегодня не обезвреженной пружины и усомнился:

– Не спешишь?

Уж больно тонюсенькую папочку держала белая пас­торская рука.

– На первое время довольно, а дальше размотаем.

– Вот и разматывай пока, я и так зашиваюсь. То утром шли шоферы-угонщики, валившие вину друг на друга, а главное, на директора базы, которого изобража­ли демонической фигурой, чуть ли не телепатически принуждавшей их к преступлениям.

То жаловались на трудности ремесла квартирные грабители, взятые Томиным. То демонстрировала выда­ющийся бюст их наводчица – «кинозвезда» с такими маслеными глазами, что, когда ей удавалось выжать по­каянную слезу, казалось, будто вытекают излишки смазки.

Короче, зарубив поездкой к Кудряшову вторничный график и почти все пункты среды, Пал Палыч устроил себе дикую гонку на всю неделю.

Однако к субботе идея рыбалки воспрянула, утверди­лась и одержала верх.

* * *

С собой он вез только дорожную сумку, а в сумке напеченные матерью плюшки, коробку зефира, пряни­ки, две бутылки постного масла, запас дрожжей, селедку пряного посола и какие-то еще свертки и баночки, насо­ванные Маргаритой Николаевной и Колькой. Колька раза четыре увязывался с братом к бабе Лизе, и ему там понравилось, но длинная дорога нагоняла тоску, ну и соблазны городского уик-энда перетягивали.

А такая ли длинная дорога-то – четыре часа поез­дом, дальше к твоим услугам автобус (если ты согласен обзавестись дюжиной синяков на рытвинах) либо из­вечная, твердо натоптанная – еще, может быть, лаптя­ми – тропка, экономно огибающая мокрые низины и ненужную крутизну и выводящая к еле дышащей деревеньке, некогда обширной и славившейся кузнецами и шорниками. Шорники. Хм… Шорники изготовляли хому­ты и прочую упряжь. Для лошадей. Лошади тогда в стра­не проживали. На них умели ездить верхом, пахать, во­зили целые обозы товаров, запрягали в почтовый таран­тас или тройку. В птицу-тройку… Снова Гоголь. Куда мчишься? Куда примчалась? Пересели твои пассажиры на вонючий автобус – чудо цивилизации! «Завидую внукам и правнукам нашим…»

Знаменский споткнулся, нащупал в сумке фонарик. Стемнело уже. Провозился он со сборами. Ну, еще с километр – и лес кончится, и до заветной избы будет всего ничего.

Там ждали: рыболовная снасть, ватник, справные са­поги, картуз с наушниками, обрубок бревна на бережку, куда надо попасть, раненько, до полного рассвета. Ждал бурный осенний клев, ловецкая удача (реже неудача). Но вряд ли ждала Пал Палыча баба Лиза, знавшая, что выдраться из городской мороки ему почти не под силу.

Сама она, несмотря на приглашения, к Знаменским не ездила. Единожды только он силком привез ее, пере­дал в объятия матери, та таскала гостью по магазинам, покупала подарки, водила в кино – словом, показывала город, где бабка не бывала уже двенадцать лет, со смерти мужней сестры, последней ее родственницы на белом свете.

На четвертый день утром мать тихо сказала:

– Павлик, отпустим Лизавету Ивановну.

– Умаялась? Ты или она?

– Обе. Но она терпит из вежливости. Понимаешь… ей просто неинтересно.

– Неинтересно?!

– Нет. Тлен, суета… Да так оно, собственно, и есть, – неожиданно подытожила Маргарита Николаевна. – Ты брейся, брейся, что рот раскрыл? Пока помню, анекдот рассказали. Американец хвалит свои дороги; больно глад­кие. «Заправлю бак, налью рюмку виски – до дому не расплещется!» «Это что! – говорит русский. – Я с вечера врублю мотор, лягу спать, утром на месте». «Такая пря­мая дорога?!» «Не-е. Такие колеи глубокие». Пал Палыч хмыкнул, слегка порезался.

– Это ты о жизни в целом? – догадался он.

– Угу. У нас – накатанные колеи. У Лизаветы Иванов­ны – целый мир… Боюсь, более осмысленный.

3
{"b":"16904","o":1}