ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

В покатившемся без пауз грохоте проклюнулось еле уловимое эхо одиночного винтовочного выстрела. Долетело с левой стороны. Одна из фигурок на левом фланге немецкой линии атаки всплеснула пестрыми веточками-руками и повалилась на выжженную землю. Фомина работа! Пять сотен – его трудовое расстояние.

Еще один «ка-ах!» фоминской «мосинки» просочился сквозь мускулисто-пружинистое «та-та-та» пулеметов «пантер». Еще один силуэт, словно в тире, опрокинулся навзничь.

IX

Шедшие рядом с упавшим автоматчиком, словно зайцы, бросились врассыпную к ближайшим двум машинам. Сгрудились за танковой кормой, используя броню как защиту. А танковые пулеметы ударили остервенелым хором, взахлеб, башенные и курсовые, со всех четырех машин. Как будто сразу несколько кос, машущих быстро-быстро, прошли по опушке, начисто срезая кусты, обдирая кору и древесину со стволов, гвоздя броню укрытых ветвями дозорных Т-70.

Но рубеж молчал. Исполняли приказ старшего лейтенанта Панкратова: огонь открыть только после того, как выстрел из своей башенной «сорокапятки» произведет головная машина. Только Фомин делал снайперскую работу, причем в свободном режиме. Его стрельбу по его же просьбе Гвоздев заранее обговорил и согласовал с танкистами.

Засечь одиночного стрелка в неумолкающем грохоте пулеметных и орудийных выстрелов было практически невозможно, а валившиеся неожиданно, как снопы, автоматчики сеяли страх и неуверенность в рядах тех, кто продолжал наступать.

Сняв в цепи на левом фланге двух вражеских автоматчиков, Фома тут же по-пластунски переместился ближе к центру. Позиции для стрельбы были у него намечены заранее, по всей линии обороны. Между двумя средними машинами цепь уже распалась. Перешедшие почти на бег немцы, не дожидаясь потерь, повторили тактический ход своих товарищей по левому флангу, скучившись позади катившихся впереди танков. Но под углом для винтовки Фомина теперь хорошо просматривались мишени как на левом, так и на правом фланге.

Он выбрал нетронутый пока правый и точным выстрелом снял бежавшего впереди остальных, сразу за танком. Этот, схватившись за живот и будто переломившись пополам, рухнул на бок.

Упавший тут же внес сумятицу в ряды наступавших. Шедшие следом натолкнулись на него, вынуждены были остановиться и наклонились, видимо, пытаясь оказать помощь. Остальные стали огибать их, еще больше отклоняясь от безопасного фарватера движения танка.

X

Фома передернул затвор не быстро и не медленно. Как надо. Движения его плавные, отточенные десятилетиями охотничьего промысла. Сколько себя помнил, он держал в руках винтовку, сызмальства с отцом в тайгу ходил, зверя добывал. Сначала с берданкой, потом, когда батя погиб, с отцовским «манлихером». Отца загрыз медведь-шатун неподалеку от охотничьей заимки. Отец хариуса подвешивал вялить, а медведь на запах рыбы и набрел.

Отец без винтовки был, отбивался ножом, сколько мог. Распорол бурого глубоко, в двух местах, да только до сердца не достал. Прошке тогда шестнадцатый год шел. Он домой ходил, вяленую рыбу носил сестренкам, матери и бабушке Фене, а когда на заимку вернулся, все уже было кончено. Но не все…

Прошка взял отцово ружье и по следу кровавому за шатуном пошел. Отец крови косолапому сильно пустил. Двадцать километров шел, пока шатуна не нагнал, вышел прямо на него. А тот остановился, развернулся и сильно так на него зарычал и на задние лапы встал. И стал словно вдвое больше. И губа нижняя его дергалась, когда он ревел от ярости, и слюни кровавые летели сквозь страшные желтые клыки.

А Прошка вскинул винтовку и в упор его убил, всадил пулю прямо в разинутую огромную пасть. Стрелял он хорошо, в десять лет белку бил с тридцати-сорока метров, а уж когда постарше стал, так и в глаз беличий с пятидесяти попадал…

Всегда, когда Фома принимался бить из винтовки по фрицам, тайга ему вспоминалась и житье его довоенное. Кто его знает, отчего так выходило, может, от волнения, а может, еще от чего. Словно обретал он внутри охотницкую свою уверенность, сосредоточивался, как перед сложным, ответственным выстрелом.

Когда зверя добываешь, то каждый выстрел ответственный. Так его батя учил. Потому что, если пальнешь абы как, оставишь подранка. Значит, зверь мучиться будет. А если хищник, то совсем беда. Боль свою накопит и на кого-нибудь нападет. Потому и стрелять надо умеючи, чтобы с одной пули добычу добыть.

XI

Здесь, в окопе, все было совсем по-другому. К зверю Прохор Фомин всегда испытывал уважение и даже благоговейный трепет. Так батя воспитывал, и с самого детства до зрелых лет так в душе его установилось, на всю жизнь.

К врагу Фома испытывал ненависть и презрение. Когда политрук называл фашистов зверями, Прохор всегда принимался спорить, доказывал, что зверь – это тварь божья, такая же, как и человек, а фашисты – это чертова сила, и не звери они, и не люди. Одно слово – нелюди…

А политрук начинал его отчитывать за церковную пропаганду, что, мол, не пристало офицеру Красной Армии тварью человека обзывать, хоть и божьей. Это что же он своих товарищей, советских офицеров тоже тварями считает? И самого политрука за тварь держит? И чего этот капитан вязался к нему все время?

Невзлюбил этот работник идеологического фронта Прохора за сибирское свободолюбие и таежную прямоту. Эх, быть бы сдержаннее, не было бы потом рапорта от политрука в вышестоящие органы по поводу рукоприкладства в отношении старшего по званию…

Передернув затвор, Фомин, быстро-быстро отталкиваясь локтями и подошвами сапог от земли, направился к следующей огневой позиции. Менять их следовало как можно чаще, чтобы вражеские пулеметы не пристрелялись. Фома по опыту знал, что в танке у пулеметчика обзор лучше, так как находится он выше и легко по дымку или выбросу огня можно стреляющего засечь.

В подтверждение его мыслей только что оставленную позицию взрыл хлесткий удар. Словно щелкнули тугой стальной плетью, подняв ворох земли, иголок и древесных щепок.

XII

Иголки лежали плотным скользким ковром, от которого было трудно отталкиваться носками сапог. Фомин пробирался между стволов, огибая головную машину старшего лейтенанта Панкратова в тот самый момент, когда 45-миллиметровое орудие командирской «семидесятки» произвело первый выстрел. Танкисты сделали ставку на внезапность и первый дружный залп.

В качестве цели Панкратов выбрал вторую слева «пантеру». Выцеливал по нижней части корпуса, метя в ходовую часть. Сразу после произведенного Панкратовым выстрела громыхнуло орудие крайнего справа Т-70, в котором находились лейтенант Лебедев и сержант Мурлыкин. Лебедев в качестве мишени выбрал тот же танк, что и его командир.

Оба бронебойных снаряда угодили в цель, окутав облаком дыма переднюю часть «пантеры». В этот же миг открыли огонь оба ручных пулемета. Артюхов и Фаррахов поделили между собой сектора пополам, простреливая один левый фланг, а второй – правый. Гвоздев вел стрельбу короткими очередями, а Зарайский открыл огонь из трофейного «шмайсера».

Волна огня, ударившая с опушки, хоть и не была мощной, но обрушилась на наступавших так внезапно, что заставила пехоту сразу залечь. Меткая стрельба Фомина посеяла в рядах атакующих зерна страха и паники, которые проросли при первом же залпе. Кто-то из фашистов даже стал отползать назад, но был остановлен истошными криками командиров, которые доносились до опушки даже сквозь рев танковых двигателей.

Прохор Фомин уже занял к этому моменту новую позицию. Истошно оравшего и размахивавшего руками в положении лежа он засек сразу. Видать, какой-нибудь горластый унтер-офицер. Старшие чины у них в первых рядах цепи не ходят. Но тоже не последнее звено в цепи управления. Следующий взмах оказался для унтера последним.

XIII

До немца, залегшего в пыли, поднятой гусеницами тяжелых машин, было около ста пятидесяти метров, но виден он был хорошо на гладкой, покрытой гарью земле. Крик фашиста захлебнулся в натужном реве машины на левом фланге. «Пантера» крутилась на одном месте. Первый парный залп оказался результативным. Чей-то – Лебедева или Панкратова – бронебойный снаряд повредил левый трак, и ходовая немецкого танка оказалась выведенной из строя.

24
{"b":"169141","o":1}