ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Как красиво!

За поворотом аллеи точно в заколдованном лесу вырос замок Ринтелен; блестели на солнце целехонькие стекла; задорно высились пряничные башенки, и пышный сводчатый подъезд предвещал роскошь и изысканный уют внутренних покоев.

— Вот тебе сказочный дворец, — объявил Уиллоуби, тормозя на хрустящем гравии аллеи. — Здесь ты будешь жить.

Она прижалась к его плечу:

— Ах, ты такой чуткий! Такой милый! — и тут же, словно испугавшись чего-то, воскликнула: — Как, одна? Без тебя?

Уиллоуби вылез и галантно подал ей руку:

— Я все предусмотрел, детка. Общество тебе обеспечено. Здесь живут две дамы, хозяйки этой усадьбы, и больной муж одной из них. Они уступят тебе лучшие комнаты, а сами перейдут в помещение для гостей или куда им угодно. Ты будешь жить с ними в добром согласии, а меня держать в курсе всего, что здесь происходит… Пойдем, я покажу тебе парк.

Он повел ее в обход дома по мягкой траве лужайки. В тенистом уголке он указал ей скамью, где любил отдыхать Гитлер, когда приезжал в Креммен и останавливался у Ринтеленов.

— Я буду часто приезжать сюда, — пообещал он. — А захочешь, всегда можно съездить в город проветриться—в Гранд-отель или «Клуб Матадор». Тебе не будет скучно, не бойся.

— А если меня тут невзлюбят, — сказала вдруг Марианна.

Он обнял ее и нежно поцеловал.

— Не тревожься, моя прелесть. Они будут плясать под твою дудку. И еще за счастье почтут.

Она засмеялась и, насвистывая, закружилась по устланной хвойными иглами дорожке.

«Ах, до чего хороша», — думал счастливый Уиллоуби, любуясь ею.

А в занавешенное окно верхнего этажа смотрел Петтингер и тоже любовался.

6

Петтингера томила скука. Война приучила его к быстрым решениям, которые тут же претворялись в жизнь. Эта быстрота и постоянная напряженная деятельность определили все его привычки, весь жизненный уклад. И теперешнее оранжерейное существование среди нежащей роскоши замка, в ненасытных объятиях Памелы явилось для него просто пыткой. Сеть, которую он старался сплести, подвигалась, но черепашьим темпом; и незначительные отдельные успехи не приносили ему облегчения.

Время от времени — чересчур редко, как казалось нетерпеливому Петтингеру, — Лемлейн привозил известия от людей, с которыми путем длительных усилий удавалось установить контакт. Эти люди, военные преступники, сумевшие бежать и скрыться, теперь развивали деятельность по восстановлению прежних связей, по организации групп и группок и через Лемлейна уведомляли Петтингера о том, что готовы поддержать его план. Они все дружно соглашались, что на оккупированной территории быстро зреет почва для недовольства. Но это дружное согласие кончалось, как только вставал вопрос о том, кто же должен возглавить все дело. Они советовали не торопиться, дать былому порасти быльем; они утверждали, что никто из уцелевшей кучки прежних заправил не может выступить открыто, чтобы дать движению направление и форму, что нужно подготовить новых людей, которые смогут явиться номинальными руководителями, причем желательно из числа тех, кто пользуется полным доверием оккупационных властей; они жаловались, что большинство населения, поглощенное личными нуждами и заботами, способно только ворчать без толку. Но при всем том они делали, что могли, усиленно распространяли антисоветскую клевету и вносили разложение в ряды американской армии, действуя через женщин и разную другую гражданскую агентуру.

Петтингер внимательно вчитывался в каждую газету, немецкую или английскую, которая попадала ему в руки. Сообщение о предстоящем Нюрнбергском процессе вызвало у него насмешку: «Чепуха, комедия!» — заявил он. Немало радовали его известия о разногласиях между союзниками, начавшихся сразу же после конференции в Сан-Франциско. Малейшие трения в союзном контрольном совете действовали на него, как ложка целительного бальзама, но все шло так медленно, так отвратительно медленно, а удручающее однообразие его дней и ночей вызывало у него затяжные приступы тоски и заставляло искать утешения в шнапсе.

Когда Памела сообщила ему, что ее мать вынуждена принять под свой кров содержанку Уиллоуби, он на мгновение перетрусил. В испуге он слушал ее взволнованную и властную речь: он должен немедленно переселиться в домик садовника; пусть его принимают за одного из работников имения — изгородь и в самом деле давно не подстригали.

Но тут он опомнился.

— Подстригать изгородь — дело пленного поляка, — оборвал он ее. — Уиллоуби знает, что я твой муж и что я живу здесь. А теперь ты вдруг выкинешь меня из своей спальни и переселишь в домик садовника — остроумно, нечего сказать!

Он усмехнулся. Ему в голову вдруг пришла каверзная мысль, которая его позабавила, и разговор на том окончился.

Как только Уиллоуби, водворив Марианну в замок, уехал, Памела ворвалась в комнату Петтингера с лицом, перекошенным от волнения, злости и страха.

— Это шпионка!

— Дорогая моя, я немало имел дела со шпионами, — возразил Петтингер. — Таких хорошеньких шпионок не бывает.

— А ты ее уже видел?

— Издали.

Он почувствовал испуганное прикосновение ее влажной от пота ладони.

— Ты уже совершенно не похож на больного. Придется тебе все время сидеть в своей комнате, не выходить даже на прогулку. А то она может тебя увидеть. И этот американец теперь все время будет ездить, навещать свою девку! Ach, Gott!

Петтингер в раздумье спросил:

— А кто она такая? Немка, конечно?

— Разумеется, немка. И только что из концлагеря, хоть по ней и не видно. Отъелась на американских пайках, приоделась в краденые тряпки.

— Они победители, а мы побежденные, — философски заметил Петтингер. — Как приятно будет еще раз запереть такую в концлагерь!

— Но когда? — спросила Памела. — Когда?

Но точного срока он не мог назвать. Ничего, кроме неопределенных обещаний.

— Может быть, ты и права, — сказал он наконец. — Как-нибудь на днях я на нее погляжу поближе и решу, что нам с ней делать.

— Я бы хотела видеть ее мертвой, — горячо сказала Памела.

Петтингер, нахмурясь, посмотрел на нее. У него мелькнула мысль, что она вполне способна на убийство.

Марианна не стала настаивать на том, чтобы занять апартаменты вдовы. Она прошлась по всем комнатам и сказала вдове:

— Я не хочу причинять вам никаких неудобств. — Можно было заставить их в точности выполнить распоряжение Уиллоуби, но она учла, что ей придется жить с дамами Ринтелен и ладить с ними, а потому, чем скромней и непритязательней она себя выкажет, тем скорей вдова и Памела простят ей ее вторжение. Она даже решила объяснить им, что очутилась здесь исключительно по прихоти Уиллоуби.

— Эти американцы, вы знаете, мадам, — они просто с ума сходят, когда им нравится женщина; очень милые люди, по-своему, но никакого понятия о чужих правах, о вежливости, о приличиях.

Помимо всего прочего, комнаты вдовы представляли собой настоящий музей, тошнотворное нагромождение пастелей, вышитых подушечек, кружев и разных безделушек. Марианне казалось, что она не сможет повернуться в этих комнатах, не разбив какого-нибудь гипсового шедевра; она решительно предпочитала стиль модерн. Помирились на комнате в нижнем этаже, которую обычно занимал Дейн, когда уж он никак не мог уклониться от пребывания в замке.

Первую свою ночь в замке Марианна проспала довольно безмятежно; встала она поздно и честно попыталась войти в роль компаньонки вдовы. Но попытка встретила вежливый отпор; Марианна пожала плечами и отправилась гулять по парку.

Вернулась она уже после полудня. Потихоньку отворила дверь и вошла. В главном холле замка всегда господствовали сумерки и воздух был душный и спертый. На столике в углу стояла ваза с букетом жимолости; Марианна, проходя, остановилась, чтобы оторвать веточку и воткнуть в волосы. Настроение у нее было отличное, и она даже мурлыкала песенку.

Но вдруг мурлыканье оборвалось — полускрытый от глаз, в самом большом и спокойном кресле холла сидел Петтингер.

142
{"b":"170804","o":1}