ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

В те дни в этой тюрьме находились два человека: Игнасио Аргуманьес и Грегорио Кане. Люди могут жить только в обществе, и с момента, когда общество, к которому они принадлежали, стремится оттолкнуть их от себя, они с легкостью образуют новое, со своими законами, неписаными, но нередко начертанными на челе слабого рукою более сильного. Именно так и происходит в тюрьме. И у них есть на то полное право. С того момента, как общество лишает своих членов всех благ; с момента, как, забывая о защите, которой общество им обязано, оно оставляет их на волю деспота-надсмотрщика; с момента, как арестант, едва перешагнув порог тюрьмы, видит себя оскорбляемым, притесняемым, обворованным теми, кому предстоит стать его товарищами, а жалобы его не выходят за пределы этой тесной ограды, – с этого момента заключенный восклицает: «Я отвергнут обществом; с сегодняшнего дня для меня законом является моя сила или та, сила, которую я приобрету здесь». Таковы последствия тюремного беззакония. По какому праву общество требует чего-либо от заключенных, которых оно лишает своей защиты? По какому праву общество продолжает считать себя их судьей, когда преступления совершены здесь, на этой каторге, именно потому, что общество их покинуло?

Но два человека находились там, два вымогателя. Два существа, которые считали себя вправе предписывать законы остальным и получать пиратскую добычу от игры своих товарищей; два человека, которые собирали дань. Однажды эти двое переругались между собой, и один из них был брошен в одиночную камеру надзирателем, деем тамошней колонии.[444] По выходе наказанный счел несправедливым, что в его отсутствие компаньон единолично взимал дань, и потребовал своей доли доходов. Один вымогатель возымел желание лишить доходного занятия другого вымогателя; этот последний встал на защиту своего права и вытащил из кармана две навахи. «Ты хочешь своей доли? – сказал он. – Что ж, завоюй ее». Вот он – человек, стоящий вне общества, человек первобытный, который защищает свои права собственными руками!

День близился к концу, и заключенные перешли в соседний двор, где они ежедневно пели гимн пресвятой деве, столь внушительно звучащий на воле, но бесстыдный и издевательский в устах тех, которые, исполняя его, одновременно вполголоса его пародируют. Под звуки молитвы два человека защищают свое право, в законном поединке нападают друг на друга, и их тела сплетаются в смертельной схватке. Одному из них не суждено услышать конца гимна: проходит несколько секунд, и с последними звуками песнопения к престолу всевышнего возносится душа одного из вымогателей.

Вот тогда-то выступает на сцену общество и говорит оставшемуся в живых вымогателю: я изгоняю тебя из своего лона; я лишило тебя покровительства; еще не осудив, я наказываю тебя этой отвратительной тюрьмой, в которую ты брошен по моему приказанию. Здесь я терплю твою игру и твое вымогательство, потому что ни игра, ни вымогательство не тревожат моего сна. Но игра и вымогательство породили спор, который я не могу и не желаю решать, и меня разбудил стук от падения тела, повергнутого тобою на землю. Мне говорят, что это тело, о котором при его жизни, как и о тебе, я не проявляло особой заботы, разлагаясь, может меня заразить. А посему я приказываю предать тело погребению, и твое вместе с ним, так как ты преступил мои законы, убив другого человека, хотя бы даже мои законы и не защищали тебя. Ибо мои законы, вымогатель, обеспечивают наказание даже тех, защиту которых они не обеспечивают. Они отказываются защищать, но не карать: все, что в них есть хорошего, вымогатель, предназначено мне, все, что плохого, – тебе; потому что я имею судей для тебя, а ты не имеешь их для меня; я имею полицейских для тебя, а ты не имеешь их для меня; я, наконец, имею тюрьму и палача для тебя, а у тебя их нет для меня. Поэтому я караю тебя за убийство, а ты не можешь покарать меня, хотя именно из-за моего пренебрежения и моего отказа защитить тебя вое и произошло.

И говорит вымогатель. До какого предела, общество, ты имеешь права на меня? Не знаю, является ли моя жизнь моей: сведущие люди сказали мне, что моя жизнь мне не принадлежит и, согласно религии, я не могу ею располагать. Но если она даже не моя, то почему же она твоя? А если она принадлежит мне более, чем тебе, то каким образом я могу оскорбить общество, распорядившись своей жизнью, как другой человек – своей, по общему согласию обоих, без вреда для третьего и не вмешивая никого в наше личное дело?

И общество отвечает. Когда-нибудь, вымогатель, ты будешь прав. Но пока, пока я тебя повешу, так как еще не наступил день, когда ты будешь прав и когда убийство и поединок окажутся вне моей юрисдикции; сейчас же общество, к которому ты принадлежишь, может руководствоваться только действующими законами. Почему же ты не дождался возможности драться на дуэли, на которую закон не распространяется? А теперь умри, вымогатель, потому что имеется декрет, который это повелевает.

Еще луна не сделала полного оборота с тех пор, как моя рука задушила другого человека за то, что он отомстил за оскорбление чести, которое закон не сумел покарать…

И говорит вымогатель. А сколько лун, общество, глядело на других, которые прогуливаются в Прадо, хотя и они некогда впали в ту же ошибку, что и, я…?

Иобщество отвечает. Это значит, что, вступая в поединок и не имея возможности добиться отмены закона, предписывающего, чтобы при личных разногласиях не прибегали к телесным повреждениям, ты должен был бы предусмотрительно быть очень богатым, а еще лучше – кабальеро или… научиться обходить мой закон.

И говорит вымогатель. А равенство перед законом, общество?

Иобщество отвечает. Простолюдин, знай, что равенство перед законом будет существовать тогда, когда ты и тебе подобные его завоюют; когда я буду истинным обществом и в мой состав вольется народная стихия. Меня называют обществом и организмом, но на самом деле я – организм ущербный: разве ты не видишь, что мне не хватает народа? Не видишь разве, что я шагаю по нему, вместо того чтобы шагать с ним? Разве не видишь, что мне не хватает души, которая составляет разум всякого существа и которая может появиться из единения и гармонии всего, что у меня есть, и всего, чего мне не хватает, если удастся все это соединить? Не видишь разве, что я – не общество, а лишь его извращение? На что же ты жалуешься, народ? Разве ты не отказываешься от своих прав тем, что не требуешь их? Разве ты не одобряешь все это, терпеливо все перенося?

И говорит вымогатель. Все это потому, что я не знаю еще, что составляю часть тебя, о общество; потому, что не понимаю…

И общество отвечает. Так поспеши же понять и узнать, кто ты таков и что ты можешь, а тем временем отправляйся на эшафот, к гарроте, потому что ты народ и потому что ты не понимаешь.

И говорит вымогатель. Мой день придет, о лживое общество, неполноценное и узурпаторское, и придет он но твоей вине раньше; ибо мой труп будет книгой, и эта гаррота тоже станет книгой, по которой мои товарищи, ныне тупо глядящие в нее, ничего в ней не понимая, научатся читать. Тем временем превращай силу в волю: вешай плебеев, которые сражаются на поединке, и украшай почестями сеньоров, которые сражаются на поединке; и как народ сбирает свою дань, собирай и ты свою, и торопись!!!

И вымогатель должен был умереть, ибо закон ясен и действителен для вымогателей, когда вымогатели сражаются на поединке; и тот, кто преступает закон, заслуживает наказания; он убил и потому должен быть убит.

И вымогатель умер, и закон торжествует. Но народ не видит, народ не научился смотреть. Народ не понимает; народ не научился понимать. И поскольку его день еще не настал, народ уважительно почтил молчанием правосудие того, что он называет своим обществом. И общество осталось; и остались поединки; и остался в силе закон, и вымогатели его будут попрежнему нарушать, ибо они – уже не вымогатели из тюрьмы и не вымогатели из народа, хотя они и взимают дань с народа.

вернуться

444

Дей – титул мусульманского правителя Алжира.

90
{"b":"170819","o":1}