ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Из-за густой атмосферы кухня была единственным местом в доме, куда не входила моя горничная, трудолюбивая Макрина. Она страдала аллергией или родом астмы, почему и пользовалась при уборке всегда только влажными тряпицами: поднятая в воздух пыль могла вызвать у нее беспрестанное чихание, которое завершалось порой даже кровотечением из носа.

Ненависть к любого сорта грязи и беспорядку превращала Макрину в идеал горничной; основным недостатком «честной вдовы» я считал сокрушительное добронравие. Макрина исключительно ловко подмечала у окружающих малейшие зачатки нравственной неблагонадежности и никогда не могла о них умолчать. Поскольку тревожить господ подобными разговорами Макрина считала дурным тоном, то свою тягу к восстановлению поврежденной добродетели она удовлетворяла в долгих беседах с соседской прислугой, молочницей и знакомыми продавщицами из магазинов. На языке грубой обыденности это называлось «разносить сплетни».

Как я уже указывал, именно по этой причине Витольд счел необходимым удалить Макрину из дома, едва лишь у нас появился больной фольд. Дней через пять вся мебель покрылась толстым слоем пыли, мусор на полу стал заметен даже мне, человеку крайне нетребовательному, и необходимость в доме Макрины сделалась вопиющей.

Я думал о скором возвращении Макрины из пансионата со смешанным чувством: с одной стороны, я испытывал облегчение, с другой — меня глодала тревога.

Однако ж Витольд и здесь проявил себя мудрецом и стратегом и законодательно закрепил самовольное переселение фольда на кухню. Естественное сопротивление Планиды Андреевны Витольд сломил обещанием десяти рублей и «того хорошенького бархатного альбомчика» из коллекции Кузьмы Кузьмича, на который кухарка давно уже точила зубы.

Таким образом, Макрина была без помех водворена обратно в «Осинки».

Входя ко мне поутру с кофейником, Макрина прочувствованно молвила:

— Ой, Трофим Васильевич, ой, голубчик, до чего же дом довели изверги!.. Это я не про вас, а вообще… — прибавила она, спохватившись. — Вы у нас ведь сущий голубчик… Я ж ничего такого не говорю, чтоб осуждать, не подумайте. Человеку свойственно пачкать. В падшей его натуре заложено. Бороться с этим — все равно как с Божьими установлениями. Мы ведь как на белом свете живем, Трофим Васильевич?

— Как? — заинтересовался я.

— Грешим да каемся, Трофим Васильевич, родненький, грешим да каемся! — сказала Макрина, наливая мне кофе в любимую дядину чашку, высокую, с рисунком гавайской пальмы. — Никак иначе у нас и не выходит. Потому и работа моя в доме — бесконечная. Я ведь не жалуюсь, Трофим Васильевич, отец родной, напротив, всем довольна, включая жалованье. А только вся душенька чистой кровью изболелась у меня… Мне и отдых-то был не в радость, потому что я ведь предвидела. Гуляю по «Ясной зорьке» и все об «Осинках» думаю… Как вы тут без меня, голубчик, Трофим Васильевич! Изверги, не следят за домом, только пачкать умеют. Мужчины — они хоть бы и ума у них была палата, а все-таки все грязуны и пачкули. Взять Витольда Александровича, — разоткровенничалась Макрина (раньше она себе такого не позволяла, но я слушал с интересом). — До чего же мужчина умный и образованный! У меня порой аж к горлу подкатывает, когда его слушаю. Знаете, вот как на карусели если долго кататься — тошнить начинает, и тут же страх, и восторги? Вот эдак и во время бесед с Витольдом Александровичем. Очень умный мужчина! Про что только не растолкует… Как-то раз, он в настроении был, рассказывал мне и КлавдИи про белый цвет.

— Какой еще белый цвет? — не понял я.

— Растет тут у нас по склонам белый цвет, — пояснила Макрина. — Схожий на колокольчик. Мы так его и называли — мол, колокольчики. Витольд Александрович нас на смех-то и поднял. «Какой же это, — говорит, — колокольчик, когда это…» И названье сказал на латинском языке. «И близко ничего к колокольчику нет, — говорит. — А цвет этот здесь произрастает еще с каменного веку. Прямо на этом самом месте. — И ногой топнул, обрызгал даже себе штанину. — И при том, — говорит, — в каменном-то веке он был размером с дерево, такой вот огромный, ну а после, конечно, выродился и сильно умалился, так что ростом стал с цветочек. А все-таки это бывшее дерево…» Мы с КлавдИей прямо рты поразевали. Он, видя наше изумление, и про каменный век нам тут многое рассказал… Времена, говорит, были тогда такие, что все кругом было каменное, а христианских церквей еще вовсе не строили. А белый цвет все-таки тогда произрастал на наших склонах… Я с той поры все гляжу на эти цветочки и думаю… Представляется мне, как люди-то жили, бедные, если у них все было каменное, и одежда, и посуда, и мебель вся… — Она всхлипнула. — У меня уж сегодня дважды кровь носом шла, столько пыли… Я Планиду-то нашу спрашиваю, почему она за домом не смотрит, да с Планидой ведь разговаривать невозможно! От табачного дыма у меня слезы потоками текут. А она знай хохочет, сущая Иродиада.

— Я сердечно рад вашему возвращению, Макрина, — сказал я. — Без вас дом и в самом деле пустой.

— Для чего ж тогда меня отсылали? — прищурилась Макрина.

— Вы так говорите, будто вас в ссылку угнали, в Сибирь, где волки воют, — обиделся я. — Я-то надеялся, что предоставил вам небольшой отдых в знак поощрения.

— Как же!.. Да Витольд Александрович меня чуть не силком из дома выпихнул. «Вот, — говорит, — тебе деньги, Макрина, в „Ясной Зорьке“ уже место заказано, поезжай теперь и не возвращайся, пока оплаченный срок не выйдет, гуляй-отдыхай, за все барин по доброй душе своей заплатил». На ссылку-то как раз и похоже.

— У Витольда манера такая, необычная, — указал я. — Боится, что его заподозрят в доброте, а это совершенно не в моде. Он ведь в Петербурге учится, в университете. У нас там все такие.

— Вы-то, положим, не такой, — заметила Макрина.

— Я курса не окончил и из университета вышел, — объяснил я. — У меня теперь собственное имение, учиться не обязательно. Могу быть, каким вздумается, хоть над «Бедной Лизой» плакать. А Витольд в университете до сих пор числится, да еще и на заочном. Заочные — они самые отчаянные.

Макрина чихнула несколько раз кряду, испуганно посмотрела на меня поверх носового платка, невнятно извинилась и убежала. Наверное, у нее опять кровь носом пошла.

Постепенно дом начал преображаться волшебным образом, как будто невидимые создания, вроде эльфов-помощников, шныряли повсюду с тряпочкой и метелкой. Опять не было нигде ни соринки. В перерывах между приступами кашля Макрина ходила из комнаты в комнату и вела свою незаметную войну с вездесущим врагом.

Тем не менее я чувствовал себя как на иголках. Что произойдет, если Макрина натолкнется на фольда, мне и представить было страшно. К счастью, Витольд рассчитал верно, и на кухню Макрина, истерзанная аллергическим насморком, даже не заглядывала. Витольд сам носил ей обеды в ее комнатку.

* * *

Как-то вечером, часов в шесть, пошел снег. Я стоял в гостиной, возле окна, и смотрел на мягкие хлопья, на беспрестанный их полет сквозь темный воздух. Казалось, где-то далеко на небесах разразилась война, и мириады беженцев панически перемещаются с облаков на землю, в спешке, кое-как, заселяя пустынные области моей аллеи и молчаливого, облетевшего уже сада.

— Трофим Васильевич, — тихо окликнул меня чей-то голос.

Я обернулся. В комнате с незажженными светильниками кроме меня находился еще кто-то, невидимый. И я почему-то сразу догадался, кто мой гость.

— Господин Свинчаткин? — уточнил я.

Матвей (это был он) засмеялся:

— Ну какой я «господин», помилуйте, Трофим Васильевич!

— Как вы попали в дом? — забеспокоился я. — Вас никто не видел? Тут следователь, кстати, пару дней назад приходил ко мне, о вас расспрашивал. Порскин. Конон по имени.

— Следователь ваш меня еще нескоро найдет, если только случай ему не поможет… А попал я сюда очень просто. У вас в доме есть одно полуподвальное окошко, оно не закрывается. Мне Витольд еще в прошлый раз показал. Да вы не беспокойтесь, Трофим Васильевич, я скоро уйду.

36
{"b":"170832","o":1}