ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Она засмеялась, покачала у себя перед носом бокалом и отошла от меня.

Я поскорее выбрался из буфетной и вошел наконец в «поминальную» ложу.

На мгновенье мне показалось, что я перенесся назад во времени, что сейчас начнется «Гамлет», что там, в углу ложи, по-прежнему дремлет Николай Григорьевич, а Анна Николаевна, с тетрадью на коленях, рассеянно глядит то в партер, то на сцену, и любезно слушает разглагольствования «тверичанина»…

Иллюзия, однако, быстро рассеялась. В ложе находились какие-то барышни, пришедшие сюда явно ради впечатлений, о которых можно будет потом записать в дневнике с розовой кошечкой на обложке. Обе были в глубочайшем трауре.

Завидев меня, они молча присели в реверансах и вышли. Я услышал, как они щебечут за дверью ложи.

Я стоял и смотрел на портрет и вещи Анны Николаевны. Ее близость, ее присутствие ощущались сейчас так живо, что я едва не заплакал. Машинально я взял в руки веер, раскрыл его, обмахнулся, потом положил обратно.

Очевидно, я положил веер другой стороной, потому что вдруг стало заметно темное пятнышко на перьях. Я снова взял его и начал рассматривать, даже нюхать. Пахло, впрочем, духами.

Я спрятал веер под пиджаком и, ни с кем больше не разговаривая, вышел из театра.

* * *

«Осинки» ожидали меня притихшие, с фасада как будто мирные. Тем не менее я с опаской поднимался по ступеням и открывал входную дверь. Меня никто не встречал. Я прошел в гостиную — там было пусто. В кабинете по-прежнему стояли кофейник, сахарница и чашка, из которой я утром пил кофе. Я вылил себе остатки кофе и спустился к Витольду, под лестницу.

— Безценный, вы у себя?

— Входите, Трофим Васильевич.

Я вошел.

Витольд лежал на диване с книгой. При виде меня он, впрочем, переменил позу и отложил книгу.

— Как все прошло? — спросил он.

— Не знаю… Я не остался. Выпил немного водки, поговорил с Николаем Григорьевичем… и с Софьей Думенской, кстати, тоже. Оба были бессвязны.

— Обвиняли меня? — криво улыбаясь, уточнил Витольд.

— Не без этого, — подтвердил я. — А Макрина где?

— Я ее запер, — поведал Витольд. — Напоил снотворным и запер. Она мне все руки обслюнявила, прикладывалась, будто к мощам… — Он брезгливо поморщился. — Вы знаете, Трофим Васильевич, у меня мозг болит. Никогда не подозревал, что такое может случиться. Как будто у меня там выросла мозоль. Я больше ни думать, ни говорить об этом… деле… не могу.

— Не можете, а придется, — сказал я. — Там, в ложе, выставили вещи Анны Николаевны.

— Боже! Склеп, некрофилия! Слеза покойницы на батистовом платочке! — сказал Витольд, вцепившись себе в волосы и сильно дернув. — Я здесь рехнусь. Лучше уж в тюрьме сидеть.

— Глядите. — Я извлек веер и показал Витольду.

Он нахмурился.

— Не понимаю. Веер.

— Ага, веер. Тот, что был у Анны Николаевны во время спектакля. И тот, который потом обнаружили в ложе после ее смерти.

— Помню.

— Глядите, — повторил я.

Витольд взял веер в руки, повертел, положил на диван рядом с собой.

— А что я должен был увидеть? — спросил он наконец умученным голосом.

— Пятнышко крови.

— Трофим Васильевич! — взорвался Витольд. — У Анны Николаевны рана была на горле… Там не то что пятнышко — там целое море крови должно быть… Пятнышко! — Он закрыл глаза, помолчал и другим тоном прибавил: — У меня правда мозоль. Я только вас дожидался, чтобы… тоже принять снотворное и заснуть.

— Ладно, — сказал я обиженно. — Не стану вам мешать. Может быть, вам и вправду в тюрьме милее. Между прочим, неблагодарная вы скотина, Витольд.

— Есть немного, — согласился он.

Он потянулся к коробочке с таблетками. И в этот самый миг в комнату отчаянно забарабанили кулаками. Витольд застыл на месте.

— Что еще? — крикнул он.

— Му-мурин, — был ответ.

Витольд сорвался с дивана и распахнул дверь. На пороге приплясывал Серега Мурин. У него был такой вид, словно он захвачен врасплох приступом желудочных колик и не знает, где находится ближайший туалет.

— Что тебе? — резко спросил Витольд.

— На! — выдавил Мурин. — В-возьми!

Он с силой втиснул в ладонь Витольда какой-то предмет, а затем, повернувшись и обхватив голову обеими руками, бросился бежать.

Витольд проводил его взглядом.

— Если он сейчас удерет в пещеру, у меня не достанет сил его вытащить.

И закрыл дверь.

Я упорно продолжал сидеть в комнате управляющего. Кажется, Витольд ничего сейчас так не хотел, как избавиться от моего присутствия. Что ж, не все в мире происходит по нашему желанию.

— Что-нибудь еще, Трофим Васильевич? — спросил наконец Витольд.

— Покажите, какую вещь вам передал Серега, — сказал я. — И честное слово, после этого я вас оставлю в покое.

Витольд разжал кулак и выложил полученный от Мурина предмет на стол прямо передо мной.

Это был серебряный браслетик, тонкий, с завитками. Серебро сильно потемнело. Очевидно, его не чистили и не надевали много лет.

Я взял его, повертел в пальцах.

— Какая красивая работа, — заметил я. — А здесь виньетка и какие-то узоры… Горностай, кажется, с мышью в зубах.

Витольд забрал у меня браслет, снял очки, несколько секунд рассматривал, близко поднеся к глазам, рисунок на серебряной поверхности.

— Хм, — произнес он. — Интересно. Действительно, горностай с мышью в зубах.

— Вам знаком рисунок? — удивился я.

— Да, — ответил Витольд. — Разумеется. Это герб князей Мышецких.

Глава девятнадцатая

Я уговорился с Порскиным о встрече, сказав, что у меня появились новые улики. Порскин никак не выразил своего отношения к тому, что я вроде как ввязался не в свое дело и даже занимаюсь чем-то вроде частного расследования. Он просто сказал мне, чтобы я приезжал к пяти часам вечера, если успею добраться, а если не успею — то к шести, к семи или вообще когда мне угодно, хоть в полночь.

Так я и поступил, то есть выехал немедленно.

Петербург был погружен в деятельную, кипучую ночь, когда я очутился на его улицах. Горели фонари, витрины, вывески. Электромобили, проезжая, переливались всеми цветами, по их лакированным поверхностям скользили искаженные буквы пылающих вывесок и гротескные изображения цветов, расчесок, тарелок.

Я прибыл в управление около семи часов вечера и сразу же спросил Порскина. На меня посмотрели осуждающе.

— Это вы — свидетель из Лембасово?

— Да, я.

— Долго же ехали. Конон Кононович из-за вас вон как задержался.

— Быстрее не получилось. Я и так уехал прямо с поминок, — зачем-то начал оправдываться я.

Дежурный не сказал мне больше ни слова. Он надавил на кнопку, вызвал сержанта, а сержант проводил меня к кабинету на четвертом этаже.

Там было серо и скучно, почти как в комнате Витольда. Порскин сидел за столом, разложив вокруг себя бумаги. При виде меня он сгреб их в кучу и смахнул в ящик стола.

— Припозднились, Трофим Васильевич, — сказал он, совсем как дежурный внизу. — Показывайте, что у вас. Простите, я без формальностей. Устал сегодня.

Я подал ему веер.

Порскин раскрыл, закрыл веер, постучал им по краю стола, слушая, как потрескивают костяшки.

— Присовокупляйте, — сказал он наконец.

Я «присовокупил»:

— Эта вещь была у госпожи Скарятиной в ложе, когда ее убили. Я сегодня стащил, во время поминок. Там устроили что-то вроде мексиканского «дня мертвых», только черепа не хватало… И веер положили. А на нем — пятнышко крови.

— Пятнышко? — переспросил Порскин. — Крови?

— Ну да, — повторил я, медленно отступая к двери.

Порскин встал и пошел прямо на меня, похлопывая веером себя по ладони. Мне показалось, что сейчас он меня пристрелит.

— Вы привезли мне вещь убитой женщины с пятнышком крови? — медленно проговорил Порскин. — Да? Так?

Я молчал.

— Ради этого я сидел на службе и ждал?

— Да, — сказал я. — Ради этого. Потому что есть шанс.

69
{"b":"170832","o":1}