ЛитМир - Электронная Библиотека

− Ладно! − говоритъ онъ рѣшительно. − Зачинать такъ зачинать, прикрывать такъ прикрывать, − вчистую! По крайности дѣтямъ будетъ счастье. Смертною казнью казни, а чтобъ нигдѣ этого духу не было! Ни этой виноградной, жульнической! Ни-чего! Или бы ужъ дозволяй сызнова, самую дешёвую чтобъ. По крайности, всѣ потравимся и конецъ. А то одно баловство, а сурьозу нѣту. У меня вонъ три товарища за одинъ годъ пропали. А господа теперь… Барынѣ я Линвёртовой подъ городомъ плиту клалъ и выпилъ-то съ холоду каплю самую… «Пьяница! Дураки, необра-зованные мужики! Работать не же-лаютъ, скандальничаютъ! Всю кухню мнѣ продушилъ, въ квартерѣ пары!» Вонъ меня сейчасъ, что я ей баночку съ масломъ разбилъ, съ ноготокъ-то и масла было… «Всѣ они воры и пьяницы, вонъ-вонъ-вонъ!» А кто теперь кровь свою отдаетъ, за Росiю, муки примаетъ, а?! Она этого не чуетъ?! Теперь пѣсню какую я слышалъ, одинъ студентъ сочинилъ, Лексѣй Иванычъ… на дачѣ тутъ жили, на велсипедѣ катались съ барышнями?! А?! Прямо − плакать хочется! «Насъ много, сѣрыхъ, много и всѣ обречены!» Печи бы её класть − «вонъ-вонъ-вонъ!» Она пообѣдала, на постелю завалилась, глаза продрала, − картины какiя смотрѣть поѣхала въ иликтрическiй театръ, или гости къ нимъ пришли, − на моей плитѣ кастрюльки кипятъ-варютъ ей. Какъ она пищей заправилась − хоть бутылку ей становь − одно весёлое развлеченiе для ней, больше ничего, и вреду нѣтъ. «Вонъ-вонъ-вонъ!» такъ она мнѣ тогда горячо поднесла, − пошелъ, кирпичомъ ей въ парадную запустилъ. «Вонъ-вонъ-вонъ!» А сама съ двумя дилекторами съ фабрики путается. Необразованные, недели-катные! Я бъ её къ себѣ въ избу спать положилъ ночки на три − запѣла бы, дали-катная! Нѣтъ у насъ настоящаго порядку!

− А пить будешь?

Онъ смотритъ на свой кирпичный сапогъ, накрѣпко, добѣла закусываетъ губы, лицо напрягается до узелковъ на синихъ сосудахъ, до мелкой дрожи, и говоритъ хрипло, точно бьётъ отрывистыми словами:

− Буду!.. Спиртъ пить буду… всё едино!.. Ослѣпну, а буду пить!..

Онъ работаетъ скучно, мнетъ пальцами-грабельками мокрую глину, давитъ её, пропуская въ пальцахъ, словно что душитъ, часто икаетъ, дергаясь худыми плечами, и всё проситъ испить воды. Часто третъ лобъ и темя, замазывая глиной, − болитъ у него голова. Уходитъ, безнадежно спрашивая, не осталось ли «настоящей», и въ комнатахъ долго стоитъ ѣдкiй угарный духъ древеснаго спирта.

V

Прiѣхалъ изъ Москвы мужичокъ Осипъ Клеёнкинъ, разносчикъ, посовѣтовалъ отслужить молебенъ по случаю избавленiя «отъ лютаго врага». Три года въ деревнѣ не былъ, пропадалъ въ пьянствѣ, шатался «послѣднимъ котóмъ», − видали его однодеревенцы на папертяхъ. А теперь Клеёнкинъ прiѣхалъ въ синей поддевкѣ, въ хорошихъ сапогахъ и калошахъ, въ мягкой шляпѣ на длинныхъ, какъ у попа, волосахъ и съ зонтомъ.

Ходилъ, попискивая калошами и помахивая зонтомъ, разсказывалъ, что состоитъ въ трезвенникахъ, у братца, что всѣ у нихъ сёстры и братья во Христѣ и крѣпко держатъ крѣпость свою − хорошую жизнь и трезвость.

− Теперь я бо-гатый! − говорилъ Клеёнкинъ, помахивая зонтомъ. − Я теперь на небо гляжу, крѣпость вижу. Укрѣпляйтесь во Христѣ, братцы!

Всѣ смотрѣли на него, какъ на чудо, на его зонтъ, мягкую шляпу и калоши. А ему прiятно было говорить пѣвучимъ, «духовнымъ» голоскомъ, точно онъ и не Осипъ Клеёнкинъ, торгующiй селёдками и мороженой рыбой, а новый человѣкъ изъ новой и свѣтлой Христовой крѣпости. И волосы его, и зонтъ, и пѣвучiй голосъ, и ласковые глаза − всё это самое новое и совсѣмъ изъ другой жизни, радостной и нездѣшней. Ходили за нимъ бабы и степенные мужики. Только батюшка покосился на волосы и шляпу, одобрилъ молебственное рвенiе, а про «братство» сказалъ:

− Охъ, новизна эта… сбиться можно въ иную крайность. Смотри, Осипъ.

А Осипъ сказалъ, поматывая зонтомъ:

− Мы врага нашего гонимъ, крѣпость нашу укрѣпляемъ. Всѣ мы во Христѣ братья и сёстры, Христовы воины. Помолитесь, батюшка, съ нами за укрѣпленiе.

Батюшка опять похвалилъ за рвенiе, взялъ требникъ и поискалъ. Искалъ и не находилъ: на какой случай молебствовать? Дiаконъ посовѣтовалъ:

− Есть страждущiе… − молитву на всякую немощь?..

− Нѣтъ, − сказлъ батюшка, − надо торжественнѣй. Вотъ развѣ молитву «о сквернородящихъ»?

− Подходитъ по предмету, да…

Батюшка перелисталъ весь требникъ почаевскаго изданiя. − Вѣдь вотъ, есть же молитва «еже освятити какое-либо благовонное зелiе», а объ избавленiи отъ этого зла… гм!..

Тогда псаломщикъ, который хорошо зналъ по философiи, предложилъ:

− А вотъ, батюшка, если… «надъ сосудомъ осквернившимся», ежели принять, что человѣкъ, какъ, вообще… сосудъ души, и, конечно, всѣ употреблявшiе напитки осквернились?

− Нѣтъ, − сказлъ батюшка, − не совсѣмъ подходитъ. Развѣ вотъ молитва − «о еже…»

И не найдя подходящаго, служилъ благодарственное молебствiе объ избавленiи отъ недуговъ, соединивъ съ молитвою «на основанiе новаго дому»…

Былъ торжественный крестный ходъ, а послѣ хода Осипъ Клеёнкинъ, собравъ бабъ и всѣхъ, кто желалъ прикоснуться къ святому дѣлу, сталъ на сваленныя подъ бугоркомъ съ тропками брёвна и, помахивая зонтомъ, училъ пѣть новый стихъ великаго братства:

…Крѣпость мою не сдавайте,

Скоро, скоро Я приду.

Вы на небо отвѣчайте:

«Не сдадимся мы врагу!»

Длинный былъ стихъ, трудный былъ стихъ, но всѣ пѣли, путая и коверкая новыя слова, въ которыхъ чуялось… Что чуялось? Чуялось что-то.

Пѣли, смотря въ мутное небо, куда смотрѣлъ и Клеёнкинъ. Разѣвали рты, ощупью нетвёрдой подбирали слова, и крѣпче вздымались голоса на знакомомъ стихѣ о «крѣпости»:

Крѣпость Мою не сдавайте,

«Скоро, скоро Я приду!»

Въ мутное, невесёлое, непогожее небо смотрѣли глаза, крѣпче нажимали голоса чующихъ что-то, пока неясное, а тучи ползли и ползли. А съ бугорка глядѣло все ещё неснятое − 33.

VI

Пришёлъ въ усадьбу столяръ Митрiй и заявилъ, что можетъ сдѣлать необыкновенное бюро изъ палисандрового дерева.

− У меня теперь твердость въ рукѣ… Всё могу!

Конечно, не можетъ. Онъ весь трясётся, глаза − въ сизыхъ, набухшихъ вѣкахъ, и мутны-мутны, синеватыя губы сухи и жаждутъ, мочалистая бородка стала ещё рѣдѣй. Но онъ хочетъ «дѣлать».

− Прямо, я теперь всѣмъ прозрѣлъ, всё мнѣ открыто стало. Нѣтъ дурѣй нашего народу, честнóе слово. Да вотъ… возьму себя за примѣръ. Ну, что теперь я? У меня на луковку нѣтъ, а вчера въ городѣ шкиндеръ-бальзамъ пилъ за рупь семь гривенъ… честнóе слово! Теперь, скажемъ, какъ я бы долженъ быть? Служилъ я въ Москвѣ, высокое мѣсто занималъ, въ довѣрiи у подрядчика. Любилъ меня до страсти. «Вотъ что, Митюха-соколикъ, бери отъ меня подряды махонькiе, будь радчикомъ. Денегъ тебѣ на руки на монетки, а вотъ тебѣ насупротивъ домъ − три тыщи съ землёй рендованной, будешь вѣки-вѣчные Богу за меня молить!» А до-омъ… бѣда, а не домъ! Сосна − топоръ не беретъ, скондовый, мать честнàя! Рыскуй, больше никакихъ! Ну, не дуракъ я?! Отказался. Отработалъ бы ему въ два-три года. А черезъ ее! Я бъ теперь завился подъ самую маковку! «Нѣтъ, не осилю. Мартынъ Петровичъ». «Осилишь!» − «Не осилю!» Прямо, умолялъ! Вотъ, покойникъ, померъ, царство небесное, а то бы свидѣтельство отъ него предоставилъ.

Онъ стоитъ подъ яблонями, смотритъ растерянно на свои трясущiяся руки, которыя теперь, − занетъ онъ хорошо, − ничего не могутъ, рваный, синеватый, угарный. И уже не кровь въ нёмъ, а застарѣвшiй спиртъ, и не голова, а кубъ перегонный. Одинъ изъ тысячи этой округи, сотни лѣтъ пьяныхъ, сбитыхъ, ломавшихъ жизни. И пьяны всё ещё вонъ тѣ покривившiеся избушки, и деревья, и косогоры.

− Прокурила она меня до самаго заду! На Донской улицѣ жилъ, у Мартынъ Петровича, стараго завѣту человѣкъ. Ну, конечно, молодой, глаза у меня свѣжiе, какъ у орла… хохолокъ я носилъ, сапоги рантовые, когда запиралъ употребленiе… мелкой гармоньей, спинжакъ синiй! Духи покупалъ въ уточкахъ стеклянныхъ, въ ваткѣ, − прямо, яблоками отъ меня, − очень чисто ходилъ! Часовщикову дочь сватали, сколько-то тамъ приданаго полагалось, − у часовщика два магазина, и ещё заводилъ по казённымъ мѣстамъ. Сколько они на меня припасу всякаго стравили! − лошадь можно купить, а не то, чтобы жениха прiобрѣсти! Пирогами, часы мнѣ за полцѣны… А она − Анюточка-цвѣточекъ, не забудь меня, дружочекъ! − пѣлъ, бывало, ей всё такъ. Благословились, честь-честью. А ужъ я первый подрядъ взялъ, рысакъ показалъ: всѣ шкапы въ гимназiи на Канавѣ перебрать − на тыщу рублей! Задатокъ взялъ. А тутъ, въ самый день вѣнца, бѣлошвейка моя, вѣрочка бѣленькая… съ ней я, какъ сказать, имѣлъ любовь, и тоже она по рюмкамъ звонила. Приходитъ моя Вѣрочка, − р-разъ меня по щекѣ! Оч-чень яркая такая была, худощавая, злю-щая, когда въ ней ревность. Узнала про часовщика. «Глаза и ей, и тебѣ, паскудѣ, выдеру, вуксусомъ оболью!» А ужъ я съ часовщика сдулъ задатку сто цѣлковыхъ. «Пойдемъ, выпьемъ, говорю, напослѣдокъ холостой жизни… можетъ, я обдумаюсь!» − Э, − думаю, − очумѣетъ она у меня, я сейчасъ къ невѣстѣ − и сварганимъ свадьбу. Успокоилъ её, бѣлошвейку-то, − къ Бакастову, въ трактиръ. Укрѣплюсь, мимо буду, черезъ плечо. А я очень ловко могу. Начали. Разъ-разъ, разъ-разъ. Жалко мнѣ её стало! Пьётъ, а сама плачетъ. А-а-ты, несчастная! Р-разъ, − рѣзанулъ одну-другую, какъ штучекъ восемь прополоскалъ − сiянiе у меня начинается. − У васъ, можетъ, настоечка какая есть… мнѣ бы только отлакироваться? Нѣту? Ну, ладно. − Стало мнѣ её жальчѣй и жальчѣй. И до того мы съ ней, съ Вѣркой, настеклились… − самъ хозяинъ приходилъ и водку дальнѣйшую воспретилъ. Меня тамъ уважали… чтобы въ полицiю не таскали… И вдругъ − часовщикъ съ двоюроднымъ братомъ и ещё какiе-то ихнiе, въ картузахъ, сродственники. Вѣнчаться!» − «Не желаю! вотъ моя Вѣрушка, законная жена!» Такъ и отринули. Какъ?! Пироги наши ѣлъ?! Сто рублей взялъ?! А!! Въ участокъ! На дорогѣ бой, у басейны. Спинжакъ съ меня сорвали, брюку оторвали, сапогъ мальчишка стащилъ, его сынишка… полонъ рынокъ народу, свистки такъ и жучатъ − ухъ ты! Сраженiе цѣльное разгорѣлось. Время праздничное, наши паркетчики по пивнымъ сидѣли, − сейчасъ на скандалъ! Плѣшкинъ-сапожникъ, на меня сапоги къ свадьбѣ шилъ, − за меня. У часовщика полонъ рынокъ покупателей, конечно, − мясники, бараночники, мучники, − на насъ ахнули. А тутъ плотники съ Донской подоспѣли, съ струментомъ шли. Бей! Володимiрскiе, не удай! А ужъ они − на соломинку окоротить топорикомъ могутъ, а какъ въ битву такую, за своего − тутъ мясник что! За ножи!! Въ лавки побѣжали… сѣчки-топоры! Часы съ меня, помню, самъ часвощикъ сорвалъ первымъ дѣломъ. Какъ орёлъ налетѣлъ! Съ Шаболовки пожарные тутъ − ка-чай! Кончилось такъ, что одинъ потомъ въ больницѣ померъ, двоюродный братъ часовщиковъ, а нашему паркетчику ротъ разорвали до уха − тросточкой ему зацѣпили. Судъ потомъ былъ, сидѣли всѣ, на покаянiе троихъ отдали… Черезъ её всё. А то бы я съ не теперешней бы свёклой своей жилъ, а съ Анютой. Она потомъ за мясника вышла, − говорятъ, на фтомобилѣ ѣздитъ ужъ…

17
{"b":"171994","o":1}