ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Двухсторонней связи с Большой землей мы не имели. Правда, был у нас в штабе и приемник, и передатчик, но последний с самого начала обороны не работал — говорили, что нет питания, а приемник работал, и ребята ходили в штаб крутить динамку для питания этого приемника во время приема сводок Совинформбюро, которые после завтрака зачитывались бойцам. Это было священное время, и без надобности в это время никто никуда не отлучался. Однажды "добрая ласточка" с Большой земли посетила нас. Самым лучшим постом (нарядом на пост) были ранее упоминающиеся мною амбразуры: с них была видна Керчь в обрамлении зелени акаций, синева Керченского залива и порт, по которому последнее время с Тамани бьет наша артиллерия, видны были все подступы к Аджимушкаю со стороны аглофабрики. и просматривалась часть села. Но это видно, если чуть-чуть подняться на бровку возвышенности — амбразуры располагались как бы в выемках. А если уставал наблюдать, то можно было около амбразуры вытянуться и, не замеченным противником, полежать на солнышке — ведь нас двое на посту. После сырости и прохлады подземелья, лучшего блаженства и не придумаешь. Даже голод забывается. Стрелять с амбразуры строжайше запрещено: о существовании этих лазов противник не должен знать. В наряд заступали рано утром, когда солнце готовилось показаться из-за горизонта, а фриц дремлет, а менялись, когда солнце заходило. Это мы сами придумали так, мол, чтобы около лазов было меньше движения. А на самом деле, чтобы растянуть удовольствие пребывания на свежем воздухе. Мне кажется, командование нашу заботу раскусило, но не стало перечить, и такой порядок укоренился.

Мы заметили такую вещь: почти каждое утро после восхода солнца из-за горы Митридат выскакивало одно-два звена истребителей и обрушивало огонь на станцию Керчь. Выходя из атаки через Аджимушкай, они улетали на Кубань. Знаете, как приятно было наблюдать такую картину. Желая дать о себе знать на Большую землю одерживало верх, и своими соображениями мы поделились в штабе обороны. Мы предлагали: после очередного вылета, когда самолеты будут идти через Аджимушкай, с места в стороне от амбразур выпустить несколько красных ракет. Нас выслушали и согласились. На следующее утро, еще до рассвета, кажется, Антропов уже спрятался в одной из выемок и стал ждать наших птичек. В это утро в налете на станции участвовало два звена, и после выполнения задания одно звено прошло севернее Аджимушкая, а одно летело примерно через церковь, и в это время было дано 2 выстрела красной ракетой. Самолеты как будто не заметили их и пошли своим курсом. Как вдруг один из них отделился и, сделав разворот, низко прошел над каменоломнями, но ракет у нас больше не было. И сделав еще разворота два, самолет ушел за пролив.

На следующее утро мы их поджидали снова, но со станции самолеты летели стороной, и снова один самолет изменил курс и пролетел над каменоломней и, ложась то на одно крыло, то на другое, внимательно осматривал под собою местность. Потом вернулся еще раз и, помахав крыльями, ушел на Тамань. Что тут после делалось: немцы открыли такой сильный огонь по каменоломне, что можно было подумать, будто на них напало не менее 2-х армий. А мы ликовали — наш собрат нас заметил и нас приветствовал. После этого с неделю, каждое утро, краснозвездные птицы, помахивая крыльями, приветствовали нас. А потом, хотя налеты на Керчь продолжались, наша ласточка к нам ни разу не прилетала.

Активизация нашей артиллерии и авиации под Керчью вселяла в нас надежду на то, что, несмотря на неутешительные сводки с фронтов, время работает на нас и высадка десанта уже не за горами — ведь Севастополь еще сражается. Каменоломня снова зашевелилась, заволновалась, ведь если будет десант, то работы и нам будет. В связи с этим на случай высадки десанта командование каменоломни разработало план действия каждого подразделения. Настолько мы уверовали в реальность десанта, что спать ложились с оружием, чтобы по сигналу оказаться как можно быстрее в бою. Попутно с этим разрабатывался план, как наладить связь с Большой землей. В нашей роте было проведено комсомольское собрание в присутствии одного лейтенанта из штаба. Как его фамилия, не знаю. Запомнилось, что он был молод и был в новой гимнастерке, и на нем была новая скрипучая портупея. Он к нам часто ходил: то ли ему нравилось у нас, то ли это был комсорг подразделения. На собрании стоял вопрос о необходимости наладить связь с Большой землей, чтобы иметь лучшее взаимодействие с высаживаемым десантом. Рекомендовалось из числа наших курсантов отобрать 2 человека лучших из лучших. Выбор пал на астраханцев Байкина Федю и Антропова Павла — парни еще крепкие, отличные пловцы и, основное, надежные. Они без колебания согласились идти на связь. План был таков: как только стемнеет, часов в 10 вечера, группа покидает каменоломню и через заводской поселок выходит на берег залива, накачивает автомобильные камеры, которыми их снабдили, и добираются до полузатопленного в бухте корабля и остаются на нем на день, чтобы можно было осмотреться. С наступлением сумерек следующего вечера с помощью тех же камер вдоль вышек, выставленных в бухте и уходящих в пролив, выйти из бухты и за ночь постараться подальше отойти от берега. В проливе должны присутствовать советские корабли, а нет, значит, добираться к Таманскому берегу, рассчитывая на свои силы. Это был очень длинный, но менее охраняемый путь. Со стороны Чушки, как доложили наши разведчики, Крымский берег был очень укреплен и, несмотря на небольшую ширину пролива, выйти в него очень и очень трудно. В один из вечеров мы тихо распрощались со своими дорогими товарищами, пожелав им счастливого пути. При удаче через несколько дней они должны быть на берегу Керченского пролива. После, будучи уже в плену в Керченском лагере, что находился в средней школе им. Горького, от нашего курсанта Фридмана Натана[280] (родом из г. Енакиево, Донецкой области) узнал, что Байкина и Антропова он видел в этом лагере. Они были захвачены на берегу залива, брошены в этот лагерь, а вскорости куда-то вывезены. Больше их я не встречал. Я помню, что еще несколько групп мы выпускали через амбразуры на связь с Большой землей, но кто они, не могу вспомнить.

Июнь месяц у нас был очень кипучий и деятельный: мы строили газоубежища, сооружали колодцы. Мне все время почему-то кажется, что колодцев у нас было два: один из них располагался в том месте, где в самом начале обороны был штаб подземного гарнизона, и что во время одного взрыва обвалившимся потолком был похоронен. Сколько я ни вспоминаю свою жизнь в Больших Аджимушкайских каменоломнях, видение этого колодца меня никогда не покидает.[281] Также мы хоронили мертвых и наводили порядок в каменоломне, ходили в разведку и охотились за немцами, слушали сводки Совинформбюро и пели песни, а на первом плане всегда были разговоры о десанте: когда он будет и откуда, как дружно мы его поддержим и насколько у нас хватит сил преследовать врага, чтобы не дать ему опомниться и закрепиться. И каких замысловатых вариантов помощи не предлагалось! И все это решалось не в каких-то штабах армий, а представьте, у нас на нарах. Керченский полуостров у нас был разбит на квадратные метры, и каждому солдату определено, что на нем делать.

И мы все же дождались — командование подземного гарнизона решило организовать так называемую "массовую вылазку" из каменоломни. Уж слишком тихо мы себя ведем. Основная цель была: отработка в максимально сжатые сроки выхода подземного гарнизона на поверхность и включение его в боевые операции по оказанию помощи десанту. А попутно ставилась задача по выявлению огневых точек противника вокруг каменоломни и, при удаче, запастись продуктами. Весь расчет делался на внезапность и организованность. К 10 часам вечера каменоломня ожила и загудела, как развороченный улей. Накопление участников вылазки началось у заготовленных ранее лазов. Но их было мало и очень узкие. Я выходил через лаз во втором батальоне недалеко от колодца. С собранным "Максимкой" вылезти я не мог, из-за малой ширины лаза тело пулемета снимал от катков, а на поверхности снова собирал. Ночь была темная, но ясная. На небе ни облачка. Земля была так нагрета и так пахла полынью, что казалось, если упадешь, то подниматься уже не захочется. С залива чуть-чуть потягивал прохладный ветерок.

вернуться

280

Фридман Хема (Ефим) Натанович из г. Енакиево попал в плен в конце июня. Он имел яркие еврейские черты лица, но называл себя русским по фамилии Фомин. Внешность Фридмана сразу же вызвала подозрения у коменданта керченского лагеря. По сообщению Н. Д. Немцова, "лагерные шакалы" готовили над Ефимом расправу, но друзья определили его в помещение для больных дизентерией, хотя он был здоров. При формировании новой партии пленных друзья внесли его в список и отправили в другой лагерь. Так Фридман затерялся среди русских и прошел плен. После войны он работал в г. Кривой Рог инженером по снабжению. Он немного переписывался со мною.

вернуться

281

Немцов Н. Д. прав, один из колодцев действительно был засыпан, о чем я уже писал.

69
{"b":"172002","o":1}