ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Мужчина из стали и бархата. Как научиться понимать свою женщину и стать идеальным мужем
Чужое тело. Чужая корона
Будет больно. История врача, ушедшего из профессии на пике карьеры
Духи рваной земли
Как спасти или погубить компанию за один день. Технологии глубинной фасилитации для бизнеса
Записки путешественника во времени
Сочувствующий
Сплин. Весь этот бред
Волшебная сумка Гермионы
A
A

— А ну, выходи, запевало чертов!

Ответом была гробовая тишина.

— Кому сказано? Выходи!

Словно неведомая сила толкнула заключенного Дмитрия Исаева в спину, и он встал, пошел к двери камеры, перешагивая через заключенных, лежавших на полу и глядевших сейчас на него с изумлением и уважением. Только вышел в тюремный коридор, сразу почувствовал, что воздух здесь по сравнению с тем, какой распирал стены камеры, прохладен и чист.

Теперь они — надзиратель и заключенный Дмитрий Исаев — были вдвоем. Бывший майор поймал себя на том, что покорно ждет какого-то наказания. Уголовники в камере часто и пространно болтали о карцере, где и холод до костей пронизывает, и крысы такие нахальные, что у задремавшего арестанта способны кончик носа отхватить, и зловонная вода чуть ли не по колени. Что из перечисленного ждет сейчас его, заключенного Дмитрия Исаева? Но надзиратель — вчерашний партизан — сбросил со своего лица маску образцового служаки-формалиста и сказал с некоторой обидой:

— Думаешь, я сам не знаю того, кто пел?

Заключенный Дмитрий Исаев молча пожал плечами.

Тогда надзиратель достал из кармана галифе кисет, скорее похожий на мешочек для какой крупы или подсменной детской обуви, и предложил, протягивая его:

— Закуривай, Комбат, если желаешь.

Какой заключенный откажется от дарового табака? И Дмитрий Исаев взял его на внушительную закрутку.

— А ты сыпани его еще и в карман себе, — не предлагает, уже настаивает надзиратель.

Прошло еще несколько минут, и заключенный Дмитрий Исаев узнал, что надзиратель — Петр Манкевич.

— Так случилось, что почти всю войну партизанил, а как только освободили от фашистской погани свою землю, я, как и другие, явился в военкомат. Чтобы направили в армию. А они меня сюда сунули, — пожаловался тот.

— Кому-то и здесь службу нести надо, — ободрил его заключенный Дмитрий Исаев.

Потом до самого отбоя они ходили по коридору или стояли у окна, в которое была видна большая часть тюремного двора, и говорили, говорили. О своей довоенной жизни, о том, что после победы обязательно будет амнистия и, как слыхал он, Петр Манкевич, под нее в первую очередь попадут бывшие фронтовики, оступившиеся случайно.

А настало время расставаться — Петр Манкевич и сказал:

— Теперь, заступив на дежурство по вашему коридору, буду обязательно вызывать тебя. Если и не удастся душевно, как сегодня, поговорить, то хоть воздухом подышишь. Может, и из передачи какой что для тебя урвем.

— Удобно ли?

— Чего удобно-то?

— Да урывать из чужой передачи. Ихние родные, можно сказать, по крохам соберут ее…

— Это они-то по крохам? — возмутился Петр Манкевич. — Ты, Комбат, видать, все еще здесь не освоился, не до конца раскусил людишек, сидящих в камерах… Да будет тебе известно, что при германе они были главной опорой тогдашней власти и от войны ихние хозяйства разора не имели. Наоборот, разжирели они на трофеях!.. К примеру, ведомо ли тебе, что по доносу того самого «соловья», защищая которого ты собой рисковал, фашисты две хаты вместе с живыми людьми спалили? Ему корову и кое-что из тряпья пожаловали, а людей спалили?.. Ладно, шагай, Комбат, в свою камеру, шагай…

И заключенный Дмитрий Исаев вернулся в камеру. Всем телом ощущая больше любопытствующие, чем сочувствующие взгляды, прошел на свое место и лег. Расспрашивать о том, что было там, за порогом камеры, его не посмели. А сам он и слова не обронил.

Невероятно длинными, тягучими от удручающего однообразия были дни, проведенные в камере, где народу все добавлялось и добавлялось, прибывало. За месяц или чуть побольше все здесь так осточертело, что Дмитрий Исаев с откровенной радостью почти побежал к коридорному надзирателю, вдруг окликнувшему его. Тот из рук в руки передал своему товарищу заключенного Дмитрия Исаева, который сразу же уверенно зашагал к выходу в тюремный Двор.

Оказались в тюремном дворе — голова пошла кругом от чистого воздуха, обрушившегося на него лавиной и со всех сторон сразу. Надзиратель, будто не заметивший того, что с ним творилось в эти минуты, не торопил, он лениво сворачивал цигарку.

А потом они пересекли тюремный двор, прошагали мимо кухни, где в котлах опять варилась лишь одна подмороженная картошка, и вошли в помещение бани, которая одновременно являлась и приемником всех, кого злая судьба арестанта забрасывала в эти края. Через нее прошел и он, Дмитрий Исаев, именно здесь заключенный-парикмахер равнодушно снял его волосы. Повсюду бесстыдно снял.

Здесь старший банщик и сказал равнодушно:

— Начальник тюрьмы приказал тебе быть истопником дезокамеры. Так что валяй…

С этого дня жизнь заключенного Дмитрия Исаева пошла вовсе по другой колее: истопнику дезокамеры работать надлежало почти круглые сутки, потому в банные дни случалось и так, что даже спать он не возвращался в камеру; просто, урвав десяток минут, валился на лавку в маленьком закутке за клокочущим титаном, и моментально его с головой будто захлестывала тьма, напрочь лишенная запахов и звуков. А ночами он сидел перед печью дезокамеры, пожиравшей метровые поленья, сидел перед печью, глядел на беснующееся пламя и думал, думал. Чаще всего о том, что еще три года назад у него была семья. Жена, дочка и сынишка. Нормальная человеческая семья, в которой были свои радости, печали и даже раздоры. Теперь у него нет семьи. И жена, и дочка, и сынишка пали от рук фашистов. Вроде бы ни одного дня они не бывали на фронте, а убиты врагом… Может, ему больше по сугубо военной линии повезло? Нет, и этого не скажешь. Ведь жизнь уже с горки покатилась, а чего он, Дмитрий Исаев, достиг на военном поприще? За все долгие годы военной службы дополз только до командира батальона. И то — словно в насмешку! — лишь для того, чтобы вдруг рухнуть на самое дно препоганой болотины!.. Допустим, не все семь лет, а меньше придется ему отсидеть за решеткой, колючей проволокой и прочнейшими замками. Допустим такое, поскольку многие подобный вариант провозглашают. Но сколько времени все же придется пробыть за решеткой? Если даже и половину срока, подаренного трибуналом, все равно для него это много. Ведь он, Дмитрий Исаев, уже далеко не мальчишка, ему ой как трудно будет начинать всю жизнь заново. Хотя почему «всю жизнь»? Не всю, а лишь малый остаточек ее…

Тогда, в эти бессонные часы, проведенные у гудящей печи, он и убедил себя, что будет просто преступлением, если он напишет Катерине Михайловне о своем сегодняшнем положении. Почти полностью потерял надежду на благоприятный для себя ответ кого-то из тех, к кому письменно обратился за помощью, но все же ждал чего-то; длиннющими ночами топил печь, в банные дни работал в дезокамере и… ждал.

Работать в дезокамере — значило и принимать от заключенных их одежду, пропахшую потом, навешивать ее на железные крюки и все это подавать товарищу, который, изнемогая от жары, стоял в печи и цеплял эти крюки на железные стержни, вделанные в переднюю и заднюю стенки дезокамеры по всей ее длине. Случалось, конечно, и наоборот, но ему чаще выпадало лезть в дезокамеры уже за прокаленной одеждой. Лезть навстречу нестерпимому жару, от которого приходилось под шапкой прятать уши, и множеству запахов, грозивших вот-вот удушить, лезть туда, хватать раскалившиеся крюки с одеждой и так подавать их напарнику, чтобы ненароком не обжечь его.

Тяжелой и неприятной была эта работа. Но она была! Она даровала часы, когда он забывал о своем положении, когда вновь чувствовал себя нужным людям!

Случалось, когда работал в жаркой и душной дезокамере, сердце чувствительно прихватывало. Но он к тюремному врачу не обращался, хотя и был уже знаком с ним: боялся, что тот немедленно отстранит от работы, объявив ее вредной для его здоровья.

Канули в лету, январь, февраль и первые числа марта 1945 года. Заключенный Дмитрий Исаев вроде бы смирился с мыслью, что еще многие-многие месяцы он проведет в этих стенах. Однако сполошный весенний ветер вдруг ворвался и сюда, скользнул за решетки, колючую проволоку и дверные запоры, неизменно лязгавшие зло, угрожающе предупреждавшие, что с любым арестантом может быть и того хуже, если… И вдруг 20 марта утром, когда заключенный Дмитрий Ефимович Исаев готовился загрузить в дезокамеру первую партию одежды, в баню на секунду забежал Петр Манкевич и шепнул, сияя глазами:

57
{"b":"172039","o":1}