ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Может, вы читали об этом случае? — спрашивала я сестер по женскому землячеству. — Вся наша ферма сгорела дотла. Даже в газетах писали: я единственная, кто спасся. Это был настоящий кошмар.

— О да, — сочувственно отвечали мне, — я действительно что-то припоминаю. Какая жуть!

Это, разумеется, была просто любезность с их стороны. Милые девушки из приличных семей. Не могли они помнить пожара, которого не было. Но им и в голову не приходило, что кто-то, такой сладкий-сладкий, как сахарная пудра на кокосовом пирожном, пухлый-пухлый, как сочная слива, и непритязательный, как участница церковного хора, сумеет сочинить столь мрачную историю. Они не подозревали, что перед ними первоклассная лгунья.

Начать с того, что я не имею никакого отношения к фермам. Я шваль с нефтяных промыслов. Отца вообще не знала, мать жила на дне бутылки виски, в убогом трейлере, таком тесном и провонявшем дешевыми духами, каким может быть только трейлер шлюхи с нефтяных разработок, то есть кого-то вроде полковой проститутки.

Только моя нора, гордо именуемая спальней, была чистой и аккуратной, поскольку я единственная имела туда доступ. На двери был замок, а ключ имелся лишь у меня, хотя, поверьте, воровать особенно было нечего.

Я родила в пятнадцать с половиной лет и отдала ребенка чужим людям, даже не взглянув ему в лицо. До сих пор не знаю, мальчик это или девочка, как не знаю его отца. Помню только, как лежала в постели «Флоренс Криттенден хоум», одном из целой сети благотворительных убежищ по всей стране, куда девушки, «попавшие в беду» (в противоположность «неблагополучным» девушкам, каковой я впоследствии стала), приходили, чтобы родить ребенка и сразу отдать на усыновление. Этот был в Омахе, и я проплакала два дня, чувствуя себя неимоверно, неправдоподобно опустошенной.

Несложно определить, что именно в это время мое сердце сгустилось в непроницаемый, непробиваемый кусок льда, невосприимчивый ни к какому воздействию, кроме самых поверхностных царапин, дающих иногда возможность пролить слезу над мелодрамой чужой жизни, но в остальном застывший неподатливой глыбой. Мое сердце было герметично закрыто и надежно защищено от более глубоких ран.

Лежа там на чистом белом белье, я вдруг сообразила, что никто на этом свете не знает, кто я и где нахожусь, а следовательно, никому до меня нет дела. У меня также хватило ума понять, что это можно рассматривать либо как трагедию, либо как шанс.

И тогда я решила, что у меня будет хорошая жизнь. В то время не была уверена, что в точности это означает и каким образом я собираюсь добиться цели. Ясно было одно: у меня более грандиозные планы, чем следовать по стопам матери. Я хотела стать кем-то значительным.

Я покинула «Криттенден хоум» с письмом менеджеру по персоналу универмага «Мэй компани» в Талсе и уже через несколько недель начала довольно приличную жизнь в качестве продавщицы отдела мужских аксессуаров. Свои скудные заработки я дополняла воровством.

Вскоре я сумела переехать из пансиона в собственную маленькую однокомнатную квартирку. Часами стояла перед зеркалом в ванной, слушая по радио «Битлз» и «Супримс» и пробуя на себе каждый совет косметолога из журнала «Севентин»: покупала щипчики, пемзу, бритвы, все оттенки теней, светлую помаду, лак и шиньоны. На свою кожу я тратила целое состояние. Но поскольку была девочкой не худенькой — по-моему, я и родилась с лишними двадцатью пятью фунтами, — у меня не хватало ни уверенности в себе, ни мужества носить весь этот шик на людях. Несмотря на то что окружающие часто называли меня хорошенькой, я считала себя жирной, непривлекательной и всячески сторонилась общества. Довольно грустный способ преуспеть в избранном виде деятельности — к сожалению, подобные девушки умеют становиться невидимками, если захотят, что успешно проделывают до сих пор. Или проделывали. Похоже, времена меняются.

Дважды меня ловили, и приходилось проводить ночь в изоляторах для несовершеннолетних. В те дни изоляторы Оклахомы больше напоминали детские дома, и «камера», в которой меня держали, была, собственно говоря, спальней в доме судьи, только с решетками на окне и замком на двери. Тут всегда пахло лизолом и жареным беконом, и вкус еды был примерно таким же. Кухарка судьи, весь день певшая церковные гимны и славившая Иисуса, неохотно приносила мне подносы с завтраком. И смотрела на меня сверху вниз, как на белое отребье, душу, не стоившую спасения. Думаю, в чем-то она была права, если не считать того, что ее поступки вряд ли можно было назвать христианскими.

Аресты меня не исправили. Я продолжала воровать, только вела себя куда осторожнее. Добычу закладывала, а на полученные денежки купила себе в подарок к шестнадцатилетию маленький желтый кабриолет «корвер». Мать я больше никогда не видела.

Свое искусство я практиковала каждую ночь и здорово наловчилась маскироваться, а также набила руку, тренируясь со стеклянными шариками, с которыми труднее управляться, чем с четвертаками, потому что они круглые и скользкие. И примерно такого же размера, как многие украшения.

По средам, в свой выходной, я надевала «рабочую одежду». Моим любимым прикидом были зеленая клетчатая юбка, белая блузка с круглым отложным воротничком, зеленый кардиган и двухцветные кожаные туфли: школьная униформа незабвенной Талсы. Иногда я заплетала косы или надевала очки с толстыми линзами, нахлобучивала на голову беретик и ждала поблизости от намеченного для грабежа магазинчика.

Сеть ювелирных магазинов Мэллори, разбросанных по всем штатам, имела прекрасный ассортимент и была самой легкодоступной мишенью для грабителей. Я претендовала на должность продавщицы и поэтому отправилась на собеседование с мистером Гомером Мэллори, у которого за письменным столом стоял флаг Конфедерации, а на стене висел портрет Дж. Ф. Кеннеди. В конце короткого собеседования он расписал, каким приобретением я буду для фирмы Мэллори, и заверил, что как только откроется вакансия, мне позвонят. Но не успела я выйти из офиса, как он заявил секретарше:

— Можете себе представить подобную особу за прилавком перед нашими покупателями? Никакого класса! Этак мы в два счета разоримся.

Оба от души посмеялись, а мне захотелось заползти под камень и не выглядывать на свет. Бессмысленная жестокость красношеего, двуличного, грузного, прыщавого, вонявшего потом ничтожества вдохновила и оправдала мой крестовый поход. И не сомневайтесь, со временем мой этический кодекс становился все определеннее и утонченнее. Но в тот момент ограбление мистера Мэллори казалось мне чем-то похвальным и достойным одобрения. Я осуществляла реституцию, требуя дорогостоящей мести за всех побитых жизнью неудачников. Поэтому слонялась около «Мэллори» и, как только к двери приближались хорошо одетые посетители, плелась за ними и проскальзывала внутрь. Продавцы неизменно предполагали, что я чья-то дочь, жалкая, пришибленная ручная собачонка с дурной кожей и увеличенной щитовидкой. Я могла быстрее молнии прятать на чересчур пышной груди такие мелочи, как серьги, брелоки, броши, кольца, часы и кулоны, а потом говорила нечто вроде: «Пойду подышу свежим воздухом», на что продавщица неизменно отвечала:

— Хорошо, дорогая. Не хочешь немного содовой?

— Нет, — отказывалась я и, позволив покупателю посчитать меня дочерью продавщицы, мгновенно исчезала и возвращалась в уютную крошечную квартирку прежде, чем кто-то догадается, что к чему.

Ну, так вот, я оказалась не такой умной, как воображала. И как раз когда отправилась на самое крупное «дело», распродажу в честь Дня матери, в самом новом магазине Гомера Мэллори, его радости и гордости в Оклахома-Сити, меня приметила бдительная продавщица, работавшая ранее в одном из обворованных мной мест. Она узнала меня, немедленно вышла в заднее помещение и вызвала полицию еще до того, как я вошла в дверь. Меня задержали и, поскольку мой «послужной список» оказался достаточно длинным, приговорили к двенадцати несчастным месяцам, но уже в другом «доме» для девушек. Для «неблагополучных» девушек. С крепкими решетками на окнах. И там я в полной мере познала принцип око за око. Теперь я могла выцарапать глаза, повыдергать волосы у соперницы и драться на равных с самыми сильными. Но правду сказать, не слишком этим гордилась. Такое по плечу любой кретинке.

3
{"b":"172049","o":1}