ЛитМир - Электронная Библиотека

— А женщину?

— Что — «женщину»?

— Женщину Каменев ударить способен?

Анна скосила глаза в сторону.

— Так способен или нет?

— Ну, Каменев, знаете ли, не из дворян… Но все это глупости! Наталья покончила с собой, и это всем очевидно. И я ее понимаю: она была больше не в силах ждать, пока Каменев придет, наконец, к какому-то определенному решению. Боже, как я ее понимаю!

— Вы хотите сказать, что на ее месте вы тоже могли бы разбить этот треугольник таким вот способом?

— Я? Никогда!

— Самоубийство — удел слабых?

— Нет. Просто я не вправе так поступить.

— Ах, ну да — вы же хранительница уникальной коллекции картин!

— Представьте себе, что и по этой причине тоже. Так, значит, вы меня подозреваете в устранении соперницы?

— Не обязательно. Доведение до самоубийства — тоже криминальная статья.

— Кто может заранее сказать, что для любящего человека явится последней каплей… Как сказал поэт, «любимых убивают все».

— Да, это, к сожалению, часто случается и в наши дни, — сказала Апраксина и прочитала нараспев:

Любимых убивают все,

но все молчат о том:

их убивают злом, добром,

и ядом, и судом,

самой любовью иногда,

лишь простаки — ножом.

— «Самой любовью иногда»… — повторила Анна. — Этого перевода я не слышала. Чей он?

— Мой, — скромно сказала Апраксина. Она только забыла добавить, что перевод этот сделан ею экспромтом: память в последние годы стала все-таки графиню изредка подводить, и вот сейчас она не могла сразу вспомнить ни английского текста, ни русского перевода, а ей уж очень хотелось процитировать Уайльда.

Анна откинулась на спинку стула, подняла голову и долго смотрела куда-то внутрь цветущего каштана. Потом произнесла медленно, явно подбирая слова:

— Да, мы с Константином любили друг друга, а Наталья знала об этом, и наша любовь ее убивала. Вы с Оскаром Уайльдом правы.

— А что именно могло в вашем поведении вызвать у нее желание покончить с собой?

— Да что угодно! Но спросить можно и по-другому: ожидали мы с Константином такого финала? Желали мы его? И ответ на оба вопроса будет — нет.

— А вот это еще надо доказать. И сделать это будет тем проще, чем больше я буду знать о вашем романе.

— Именно вы? Почему?

— Я же русская, — просто ответила Апраксина — Кто же вас поймет так, как я? Расскажите же мне ваш печальный роман. Я уверена, у вас самой есть сильная потребность высказаться.

— Почему вы так думаете?

— Исхожу из опыта: представляете, сколько несчастных романов я выслушала за свою жизнь, помогая полиции?

— Русская мисс Марпль!

— Сомнительный комплимент. Но разве вам в самом деле не хочется облегчить перегруженную душу?

— Может, и хочется. Но зачем я стану это делать перед совершенно чужим мне человеком?

— Затем, что другого подходящего человека нет. А может, вы уже успели исповедаться перед Мишей?

— Миша большой ребенок, да еще и сам обремененный детьми, зачем же я стану нагружать его своими бедами?

— А он бы вас пожалел!

— Я знаю, — улыбнулась Анна. — Добрее нашего Мишеньки во всей эмиграции не сыщешь!

— Уж будто бы!

— Ладно, уточню — в последней эмиграции. Ваши и вправду как-то участливей к ближнему.

— Тогда почему бы вам не довериться мне? Представьте себе, что я ваша старая тетушка, которую вы про себя считаете слегка выжившей из ума.

— Слегка полоумной, — поправила Юрикова.

— Поправка принята. И эта слегка полоумная «тетушка» совсем неплохо к вам относится.

— Вы — неплохо относитесь ко мне? — удивилась Юрикова.

— Представьте себе. Знаете, даже когда преступник уже находится в тюремной камере — в чистой и светлой немецкой тюремной камере, я подчеркиваю эту немаловажную деталь, — между ним и ведущим дело следователем неизбежно возникают обыкновенные человеческие отношения: токи взаимопонимания или, напротив, резкого взаимного неприятия. Вот у нас с вами сразу же сложился первый тип отношений.

— Вы думаете?

— Уверена! Бывает, что следователь с самого начала предубежден против подследственного и не может этого предубеждения перебороть: в этом случае ему лучше передать дело коллеге, ведь в его руках — судьба человека. А вот симпатия — это всегда хорошо для дела. При этом неважно, виновен подследственный или нет: для пользы следствия все равно крайне важно, чтобы отношение к подозреваемому со стороны следователя было не просто корректным, но и человечным. Он никогда не должен становиться его личным врагом!

— И вам это часто удается?

— Всегда!

— Даже если перед вами, например, убийца?

— В этом случае мое к нему расположение особенно ценно для расследования.

— Будто бы?

— Да. Следователь — это исследователь преступления: он должен выяснить не только его механику, характер и мотивы, но также и психологическую картину преступления и все сопутствующие моменты. И, конечно, смягчающие обстоятельства. Бывает, что виноват не столько сам исполнитель, сколько ситуация, в которую он попал, окружение, среда…

— Среда, четверг, пятница! Да не верю я, что на Западе суды придают этому значение!

— Еще как придают! Иногда послушаешь адвокатов, так это общество виновато перед сексуальным маньяком, загубившим десяток женщин, — он, видите ли, не мог реализовать себя другим способом! У него, бедняжки, оказывается, с детства был комплекс неполноценности. И «бедняжка» получает минимальный срок заключения. Весьма характерно для общества, где безработным женщинам в отделах по безработице вот-вот начнут предлагать работу стриптизерок. Я вам не о западном судопроизводстве толкую, а только излагаю свои мысли о том, какими должны быть отношения следователя и подозреваемого.

— Так я все-таки подозреваемая?

— А как же, дорогуша?

Юрикова рассмеялась, немного истерично, но искренне.

— Какая вы… странная.

— Вы хотели сказать, смешная? Говорите, я не обижусь, я это часто слышу от моих внучек, И все-таки попробуйте поверить, что, если вы и Каменев действительно не виновны, именно я могу помочь вам это доказать. Вы оба русские, и, конечно, я испытываю к вам естественную симпатию. А лично вы мне симпатичны еще и потому, что мы с вами принадлежим к сходным женским типам: в молодости я тоже наделала немало глупостей из-за мужчин, но на первом месте для меня всегда была моя работа. Так что, поверьте, мне совсем нетрудно представить вас своей племянницей.

Юрикова вздохнула и чуточку насмешливо проговорила:

— Нет, дорогая моя тетушка-самозванка, я не воспользуюсь вашим предложением и откровенничать с вами не стану. У меня для этого есть духовный отец.

— А вы к какой церкви принадлежите, к Московской или Зарубежной?

— Вы что, собираетесь привлечь к следствию моего духовника? — прищурилась Анна.

— Если я и полоумная, то не до такой же степени!

— Впрочем, вам и некого допрашивать: я уже очень давно не исповедуюсь и не причащаюсь.

— Значит, все-таки Зарубежная церковь…

— С чего вы это взяли?

— Раз вас не допускают к причастию… Говорят, в Московской церкви батюшки более либеральны.

— Не верьте эмигрантским сплетням. Нет, мне не духовник запрещает причащаться, а я сама знаю, что не имею на это права. Но если я не исповедуюсь своему духовному отцу, то уж вам тем более не стану! Ну а к официальному полицейскому допросу я готова. Можете задавать свои вопросы — я отвечу на них.

— Что ж, очень жаль, что просто откровенного разговора у нас с вами не получилось, — вздохнула Апраксина и достала из сумки магнитофон. — Вы позволите мне записать нашу дальнейшую беседу? Я должна буду все потом перевести на немецкий для следствия.

— Да, пожалуйста! — пожав плечами, ответила Юрикова.

— В таком случае начнем. Как давно вы познакомились с Константином Каменевым и при каких обстоятельствах?

— Это было около восьми лет тому назад. Константин жил тогда в Кривом Роге, но иногда приезжал в Ленинград навестить сокурсников и старых друзей: он окончил Ленинградскую академию художеств. А еще у него было много друзей среди музыкантов и молодых литераторов. Тогда это называлось «культурный андеграунд» — вот к нему он и принадлежал.

39
{"b":"172072","o":1}