ЛитМир - Электронная Библиотека

— Потому что в немецкой полиции работает русская графиня Апраксина, — сказал Федя.

— Наша умная бабушка Графинчик! — воскликнула Галка.

— Эту попугайную контрабандистку посадили в тюрьму? — спросил Вова.

— Нет. Мне удалось доказать, что она придумала эту аферу только потому, что уже семь лет не имела работы и не знала, чем заняться в этой стране. К счастью, к этому времени она уже имела австралийское гражданство, так что ее и из страны не выдворили, а отделалась она условным заключением. И ей тут же предложили работу, так сказать, по профессии — в институте орнитологии, где изучают местных птиц.

— Это чтобы она от скуки еще чего-нибудь не выдумала? — догадался Федя.

— Вот именно.

— Классная история! — сказал Вова.

— А сказка? — тут же перестроилась Галка.

— Сказку я расскажу тебе, когда мы ляжем спать: я ведь буду ночевать в твоей комнате. Ты не возражаешь?

— Конечно, нет!

— А мы? — спросил Вова. — Можно мы с Федей тоже придем послушать сказку?

— Конечно, можно.

И тут появился хозяин дома Михаил Гранатов.

— Елизавета Николаевна, моя самая большая любовь! — закричал он с порога и бросился к Апраксиной. — Ручку, позвольте ручку, графинюшка! А вы, я вижу, уже подвизаетесь — кормите и ублажаете моих птенцов. Какие ароматы витают нынче в нашей скромной кухне!

К великому огорчению Апраксиной, от самого Миши исходил густой запах спиртного.

— Ах, Миша, Миша! — шепнула она, целуя его в лоб.

Анна, заметив, что Гранатов навеселе, хмуро пожелала всем покойной ночи и отправилась в «чуланную». Дети посидели еще, пока отец ужинал, рассказали ему свои школьные новости, Федя отчитался за домашние дела, а потом пошли готовиться ко сну.

Апраксина и Гранатов остались на кухне одни.

— Не ругайте меня, Елизавета Николаевна! Я несчастный отец-одиночка, меня положено жалеть, а не бранить.

— Бранить не стану, а воспитывать буду. Вот только детям на ночь сказку расскажу и сразу же примусь!

— Ой! Побегу к Аньке просить политическое убежище! — и Гранатов действительно отправился в «чуланную» к Анне.

Апраксина отправилась «подвизаться» в Галкину комнату. Сама Галка, уже умытая, в пижамке, сидела в кровати, а братья расположились на раскладушке, приготовленной для бабушки Графинчик. И была рассказана сказка про маленького ангела, уронившего на землю гвоздик, на котором висела порученная ему Богом Счастливая звезда: люди случайно увидели плачущего ангела и помогли ему отыскать потерянный гвоздик, проводили его, а потом радовались, видя, как на небе зажглась новая звездочка. Федя прокомментировал сказку с точки зрения школьной астрономии, а потом мальчики попрощались и ушли к себе. Апраксина подождала, пока Галка прочтет молитвы (ее растрогало, что девочка молится не только за отца и братьев, но и за свою непутевую мать), потом поцеловала ее на ночь, подоткнула одеяло и потушила свет, велев спать и ни в коем случае ее не дожидаться.

Апраксина посидела с полчаса на кухне, еще раз напилась чаю, но Миша больше так и не появился. Проходя мимо «чуланной» в комнату Галки, она услышала, как он что-то проникновенно бубнит Анне, но мешать их посиделкам не стала, а пошла и легла спать.

Но воспитательная беседа все-таки состоялась поутру, когда дети ушли в школу, а Юрикова отправилась в магазин за продуктами для обеда.

— Ну, терзайте, терзайте меня! — склонил Гранатов повинную голову, сидя за кухонным столом над чашкой крепчайшего кофе.

— Аспирин выпили?

— А как же!

— Тогда приступим. Скажите мне, Миша, честно и откровенно: когда вы, наконец, начнете жалеть себя и детей? У вас ведь такое хрупкое здоровье!

— А себя-то зачем жалеть, Елизавета Николаевна? — удивленно поднял голову Гранатов. — Это уж психопатология какая-то — себя, дурака, жалеть. И, между прочим, здоровье у меня вовсе не хрупкое, а очень даже гибкое. Я гнусь, но не ломаюсь: стоит мне только заболеть, как я обязательно через некоторое время выздоравливаю, представляете? Да вы не беспокойтесь за меня — я буду жить до тех пор, пока дети не встанут на ноги. Уж до пятидесяти я точно дотяну, обещаю вам!

— И в пятьдесят лет жизнь не кончается, Миша.

— Так куда же больше-то? Чего небо зря коптить, дыру озонную увеличивать?

— Вы что же, Миша, считаете, что я небо копчу?

— Ну, вы, Елизавета Николаевна, особый случай! А можно я вас поцелую?

— Вот еще! Что за глупости — целовать старуху!

— А я с благоговением — как икону!

— Очень мне это надо, чтобы ко мне перегарными устами прикладывались!

— Ну, тогда ручку пожалуйте, графинюшка.

И Гранатов уткнулся лицом в лежащие на столе руки Апраксиной.

— Балбес! — сказала Апраксина, целуя его в макушку. — А внуков, что, совсем-совсем не хочется увидеть?

— Опять пеленки?! — с ужасом воскликнул Гранатов, поднимая голову.

— Ну какой же вы несерьезный человек, Миша! Я когда-нибудь с вами поссорюсь, вот увидите!

— У вас не получится — ребята не дадут.

— Нашел защитников.

— А то! Вы нас никогда не посмеете бросить, потому что вы — наша единственная бабушка. Вы добрая, вы сирот не оставите!

— Тоже мне сирота! Глаза бы мои не смотрели на такое твое сиротство!

Гранатов вздохнул и посерьезнел.

— Елизавета Николаевна, я, честное слово, исправлюсь. Вот отправлю ребятишек в скаутский лагерь, а сам поеду в Германию лечиться.

— Почему же именно в Германию?

— Потому что там есть очень хорошая клиника и потому, что там есть Анна Юрикова.

— А Юрикова тут при чем?

— А при том, что она сама в этой клинике лечилась и вылечилась. Это какое-то такое свирепое лечение, что без поддержки его трудно выдержать — вот она и будет за мной присматривать. Мы так с ней договорились.

— Анна Юрикова лечилась от алкоголизма? Я об этом не знала…

— У-у! А я-то, дурак похмельный, выболтал ее секрет! Но ведь вы больше никому не скажете, правда?

— Посмотрим. А вы, Миша, давно ее знаете?

— С детства. Мы когда-то ходили в одну музыкальную школу.

— Вот как! Ну и какой человек по-вашему?

— Рыжая Анька-то? Сумасшедший человек, вот какой. У нее всегда все было с перехлестом. Нормальные люди сидели по кухням, рассказывали анекдоты и власть поругивали, а потом шли тихо-мирно на работку и за эту власть ручки поднимали. Анька же давай права качать, протесты писать, самиздат по ночам на машинке печатать — ну и залетела в Сибирь. То же и с художниками: ну ходили люди по выставкам, потихоньку даже картинки покупали, а она увидела, что художники бедствуют, и организовала Фонд помощи неофициальным художникам. Привлекла иностранцев, своих каких- то меценатов выискала, стала помогать ребятам, выставки им устраивать, собственную квартиру превратила в галерею — и в результате вылетела на Запад. Ну и все ее увлечения всегда были через край…

— Вы имеете в виду ее увлечение Константином Каменевым?

— Тс-с! Больше никаких чужих секретов я не выдам! Молчу, бабушка Лиза, молчу! А что Каменев негодяй, так это разве секрет? Э, как глазки-то у вас загорелись, графинюшка! А не вы ли часом ведете расследование по делу о смерти Натальи Каменевой?

— Я.

— Так вы, выходит, неспроста к нам пожаловали? Так вы, значит, по Анькину душу приехали?

— Совершенно верно.

— Вон оно как! А вы что, до сих пор еще не поняли, что это Каменев довел жену до самоубийства? Чего это вы других виноватых ищете?

— Мишенька, голубчик, я вас еще и не начинала допрашивать, а вы меня уже вопросами закидали. Я бы тоже хотела в свою очередь вас кое о чем спросить…

— Нет, вы мне сначала скажите, вы Аньку подозреваете или нет?

— К сожалению, подозревать приходится всех, кто так или иначе имеет отношение к этой смерти.

— Ну да, понятно… То-то я смотрю, она бродит по дому как тень. А раньше она с ребятами возилась так, что в доме стулья плясали и лампы качались. Я их как-то в угол всех четверых поставил: мальчишек в тот, а девчонок — в этот. — И Михаил показал пальцем, кого в какой угол он ставил. — А теперь бедняга точь-в-точь «последняя туча рассеянной бури»…

42
{"b":"172072","o":1}