ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Кулинарная кругосветка. Любимые рецепты со всего мира
Ангел с черным мечом
Мозг подростка. Спасительные рекомендации нейробиолога для родителей тинейджеров
Царство льда
Железный Человек. Экстремис
Хроника Убийцы Короля. День второй. Страхи мудреца. Том 2
#ЛюбовьНенависть
Романцев. Правда обо мне и «Спартаке»
Французское искусство домашнего уюта
A
A

Письмо царицы из Царского Села в Ставку от 21 июля 1916 года:

«…Вечером пойду к Ане, чтобы повидать нашего Друга. Он находит, что во избежание больших потерь не следует так упорно наступать. Надо быть терпеливым, не форсируя событий, так как в конечном счете победа будет на нашей стороне. Можно бешено наступать и в два месяца закончить войну, но тогда придется пожертвовать тысячами жизней, а при большей терпеливости будет та же победа, зато прольется значительно меньше крови».

Еще одно ее письмо от 4 августа 1916 года:

«Он огорчен слухами, будто бы Гучков и Родзянко приступили к организации сбора меди. Если это так, то следует, по его мнению, отнять у них инициативу в этом. Совсем это не их дело. Просит тебя быть очень строгим с генералами в случае ошибок… Видишь ли, все страшно возмущаются Безобразовым, все кричат, что он допустил избиение гвардии, что Леш, отступая в течение пяти дней, дал Б. приказ наступать, а он все откладывал и благодаря своему упорству все потерял. Раненые стрелки, да и остальные не скрывают своего негодования».

В письме от 8 августа 1916 года царица спрашивает у царя:

«Интересно бы знать, что ты думаешь предпринять относительно гвардии? Будет ли им дан временный отдых? Наш Друг надеется, что мы не станем подниматься на Карпаты и пытаться их взять, так как, повторяет он, потери снова будут слишком велики».

А вот письмо от 18 августа 1916 года. «Намерен ли ты назначить Беляева военным министром? Я думаю, что это в конце концов был бы разумный выбор. Бобринский находит, что дела не могут идти хорошо, пока у Штюрмера так много дела, он ничем в отдельности не может заняться вплотную как следовало бы. Того же мнения наш Друг».

Из письма царицы от 14 августа мы можем узнать, что Распутину поручалось влезть и в дела главы русского правительства Штюрмера. В письме есть такое место:

«Я ежедневно молю бога о том, чтобы быть тебе полезной и помогать тебе советами. Наш Друг постоянно советует Штюрмеру говорить со мной обо всем, так как тебя здесь нет, для совместного обсуждения с ним всех вопросов. Меня трогает, что старик 2 доверяет твоей старухе. Почему оставили Беляева? Будет ли тебе теперь легче назначить его министром?»

Цитирование подобных отрывков из писем императрицы можно было бы продолжить, но уже ясно видно, близ каких военных и государственных тайн находился Распутин. И не только находился, он даже советовал, когда и где надо наступать или от наступления воздержаться. Но сам-то он в военных делах, как и в государственных, ничего не смыслил. Чьи же это были советы? Ответить на этот вопрос точно, так сказать, пофамильно, невозможно — возле Распутина орудовала многочисленная камарилья темных лиц, оголтелых аферистов, которым ничто не было дорого, кроме денег. Но было бы высшей наивностью думать, что активно действовавшая в Петрограде немецкая разведка не обратила внимания на эту возможность получения архиважнейшей информации. На что, наконец, намекали в своих послевоенных книгах руководители немецкой разведки, в один голос утверждавшие, что в России они имели возможность получать информацию на самом высшем уровне?

В конце 1915 года офицер русской военной контрразведки, находившийся в главной Ставке, сообщает в Петроград, что в окружении начальника главного штаба генерала Алексеева с большой долей вероятности допускают возможность утечки чрезвычайно важных секретных сведений военного характера через Распутина, «имеющего быть информированным от известного вам лица, у которого он пользуется неограниченным доверием…».

Спустя месяц тот же офицер сообщает, что «появление неприятельского аэроплана в районе действующей армии в момент нахождения там государя с новой силой возбудило разговоры об утечке секретной информации и среди возможных мест утечки снова называется Распутин, учитывая, что о предстоявшей поездке было информировано Царское Село»…

Нельзя установить, что по этим донесениям было предпринято. Нельзя даже выяснить, кто их читал. Никаких пометок на них нет, да и кто посмел бы их сделать, учитывая, о ком в них шла речь? Именно здесь проявлялось бессилие русской службы контршпионажа.

Депутат Думы Пуришкевич, вернейший слуга монархии, с думской трибуны и не только с думской громогласно называл Распутина в числе членов так называемой «немецкой партии», все «действия которой на пользу неприятелю».

Но это только один край помойной ямы распутинщины, разместившейся средь царских дворцов. Ее смердящая бездна вмещала в себя всю мерзость выродившейся, сгнившей на корню монархии: невежество, религиозное мракобесие, лихоимство, разврат, продажность — все-все, что отвратно Человеку, наполняло эту яму. Самое страшное и труднообъяснимое, что самодержец России, ее царь, помазанник божий, вместе с женой-царицей сидели в этой яме, уверяя, что они находятся в Гефсиманском саду и дышат мудростью святого старца Григория.

Поэт Александр Блок в своей книге «Последние дни императорской власти» писал:

«Связью власти с миром» и «ценителем людей» был Григорий Распутин: для одних — «мерзавец», у которого была «контора для обделывания дел»; для других — «великий комедьянт»; для третьих — «удобная педаль немецкого шпионажа»; для четвертых — упрямый, неискренний, скрытный человек, который не забывал обид и мстил жестоко и который некогда учился у магнетизера. О вреде Распутина напрасно говорили царю… Мнения представителей власти, знавших этого безграмотного «старца», которого Вырубова называла «неаппетитным», при всем их разнообразии, сходятся в одном: все они нелестны; вместе с тем, однако, известно, что все они, больше или меньше, зависели от него; область влияния этого человека, каков бы он ни был, была громадна; жизнь его протекала в исключительной атмосфере истерического поклонения и непреходящей ненависти; на него молились, его искали уничтожить; недюжинность распутного мужика, убитого в спину на юсуповской «вечеринке с граммофоном», сказалась, пожалуй, более всего в том, что пуля, его прикончившая, попала в самое сердце царствующей династии…»

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Сначала 1916 года между Лондоном и Петроградом велась активная переписка по поводу присылки в Англию депутации общественных деятелей России. Эта же делегация должна была посетить и Францию. Послы Англии и Франции весьма заинтересованно наблюдали за формированием делегации. Особенно Бьюкенен. Лондон дал ему понять, что по его донесениям трудно представить, что сейчас происходит в русском обществе.

В начале войны Бьюкенен сообщал, что русское общество едино в своем патриотическом порыве победить Германию любой ценой. А теперь он сообщал, что в этом обществе царит разлад и что вообще в европейском понимании в России нет общественного мнения, способного влиять на государственную власть. Ну а что же тогда Государственная дума? Почему раньше из сообщений того же Быокенена можно было понять, что Дума не играет существенной роли в политике и во внутренней жизни страны? А сейчас, по его же сообщениям, в Думе не умолкают беспощадная критика правительства и даже царской семьи. Кто критикует? От чьего имени, если общественного мнения в европейском понимании в России не было? Значит, оно появилось?

В начале этого года в Англии побывало шесть русских журналистов из наиболее влиятельных газет Петрограда и Москвы. В рассуждении познания российского общества журналисты своих гостеприимных хозяев разочаровали. Принимали их по высшему разряду, даже король уделил им время, но услышать от них хотя бы немногое, приоткрывающее тайну общественной жизни в России, не удалось. Только писатель Герберт Уэллс немного поговорил об этом с приезжавшими к нему в гости Алексеем Толстым и Корнеем Чуковским. Но и там ничего существенного сказано не было. А в заключение один из журналистов передал в английские газеты послание, в котором позволил себе написать, что было бы хорошо, если бы Россия скопировала английский образец государственного устройства. Теперь жди раздражения русского двора… Ничего нельзя понять и из выступлений бывшего думца Аладьина, который разъезжал по Англии с лекциями о России. Однажды ему задали прямой вопрос — может ли русское общество оказывать влияние на политику государства? Лектор ответил: русское общество может сделать все… что угодно монарху.

43
{"b":"172167","o":1}