ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

По всему Риму на архитравах и фонтанах, не говоря уже о надписи Павла V на соборе Святого Петра, вы можете увидеть эти слова, часто сокращенные, как на римской монете, до Pont Мах, что может удивлять некоторых посетителей. Однажды я слышал, как визгливый и вульгарный женский голос, перекрывая рев фонтана Треви, вопрошал: «Интересно, а кто такой этот Макс? Этот Понт Макс, чье имя тут на каждом углу?» «Pontifex» означает «мостостроитель», и титул Pontifex Maximus присваивался в Древнем Риме жрецу высокого ранга во время церемоний, имеющих целью умилостивить духов Тибра, извиниться перед ними за строительство первого деревянного римского моста. Юлий Цезарь носил титул Pontifex Maximus. Кажется, этот языческий титул перешел к папе во времена Льва I, в 440 году, и Лонгфелло в «Золотой легенде» говорит:

Прославлен понтифик в веках,
Ибо ведает всяк:
Он — зодчий того моста,
Что ведет с земли в небеса.[119]

Pontifex Maximus никогда не был жрецом, служащим какому-то конкретному богу, а, скорее, регулировщиком римской государственной религии; возможно, поэтому, когда христианство сменило язычество, титул естественным образом и перешел к папе. Хоть резчики по камню немилосердно эксплуатировали этот титул и ни одна надпись на гробнице, фонтане или здании в Риме не обходилась без «Pont Мах», папы себя так не называли. В своих буллах со времен Григория Великого и по сей день они называют себя «Servus servorum Dei» — «Слуга слуг Господа».

С такими мыслями я подошел к дворцу папы. Вход — через Бронзовые врата под колоннадой справа. Здесь я обнаружил швейцарского гвардейца, не только очень живописно одетого, но и живо интересующегося всеми входящими. Здесь могли бы назвать стражнику свои имена Аттила или Лютер. Через эти врата мог бы попытаться проникнуть злоумышленник, чтобы сместить папу. Каким бы фантастичным это ни показалось, но такое случалось не однажды в XVIII веке. Самым решительным был шотландский священник, который решил, что «вавилонская блудница» в «Откровениях…» — это не кто иной, как папа, и что его долг — идти в Рим и обратить его в пресвитерианство. Ему удалось приблизиться к папе на церемонии в соборе Святого Петра, и тогда он громко крикнул: «О ты, чудовище о семи головах и десяти рогах! О, матерь блудниц, наряженная в пурпур и атлас, украшенная золотом, драгоценными камнями и жемчугами! Брось свою отвратительную чашу, откажись от своего грязного разврата!»

Им занялся швейцарский гвардеец, и безумца непременно отправили бы на галеры, если бы не вмешался Климент XIV, которого эта история, кажется, шокировала меньше, чем кого бы то ни было. Папа оплатил шотландцу проезд домой. И сказал, что «он очень ценит его добрые намерения и то, что тот совершил такое далекое путешествие, чтобы сделать, как ему самому казалось, доброе дело».

Так что, естественно, гвардейцы у Бронзовых врат всегда на страже и, как злые пчелы, наблюдают за вами, пока вы подниметесь по ступеням, но, убедившись, что вы безобидны, превращаются в веселых бабочек и, порхая, провожают вас до приемной, которая находится направо от входа. Здесь за столом, уставленным телефонами, сидят двое в черном. Они звонят тому, с кем у вас назначена встреча, и сообщают ему о вашем прибытии, а потом указывают вам, куда идти. Не требуется ни заполнять никаких бланков, ни посылать мальчика с докладом. Итак, вы вдруг оказываетесь в Ватикане.

По опыту могу сказать, что чиновники в приемной Ватикана работают гораздо лучше, чем их собратья в густых дебрях британской бюрократии. Когда я спросил об одном австралийском монсеньоре, которого когда-то знал, чиновник сообщил мне, что моего знакомого больше нет в Ватикане, что он сделался епископом и уехал куда-то в Северную Африку. Увидев, что я несколько растерян, он любезно предложил мне повидаться с его преемником. Итак, я пересек огромный внутренний двор Святого Дамаса, залитый слепящим солнцем. При этом за мной наблюдал издали единственный человек, оживлявший этот пейзаж, — папский жандарм. Я подумал, какая все-таки большая разница: быть просто туристом или приобщиться к его истории. Подумать только: я в Ватикане по делу!

Я услышал, как автомобиль, поднимаясь на холм, переключил скорость, потом появился, проехав под аркой, в Cortile del Papagallo[120] (интересно, чей это был попугай…) и подкатил справа к входу в Апостольский дворец. Впереди у меня были застеленные лоджии с задернутыми шторами, защищавшими фрески Рафаэля. Откуда-то из фонтана в стене капала вода, проведенная святым Дамасом, который был папой в 366 году, — для крестильной купели первого собора Святого Петра.

Жандарм поднес руку в белой нитяной перчатке к наполеоновской треуголке, а потом махнул рукой в сторону дверного проема. Меня ввели в лифт, перед которым стояли два монсеньора, едва из колледжа. Когда служитель собирался закрыть дверь лифта, в здание вошел кардинал в сопровождении секретаря; и стоило ему войти в лифт, как два молодых священника тут же стушевались, слились с фоном, как, вероятно, поступили бы младшие офицеры в военном министерстве, если бы в лифт вошел, например, начальник генерального штаба.

Мне сразу бросились в глаза пуговицы и петли красного шелка на одежде кардинала. Такого же цвета у него был пояс. Кардинал проследовал к лифту, секретарь трусил за ним, как преданный черный кролик, держа под мышкой один из тех пузатых портфелей, которые являются такой впечатляющей приметой деловых людей на континенте. Служитель ждал меня. Он провел меня по коридору и указал на скамью. К тому времени я утратил всякое представление о том, где нахожусь. Меня как будто вели с завязанными глазами по крепости, и я сгорал от любопытства понять, куда же все-таки привели. Рискнув нарушить этикет, сложившийся за шестнадцать веков, я встал на цыпочки, чуть отодвинул штору и выглянул наружу. Я находился высоко над галереей собора Святого Петра, справа, примерно на одном уровне с гигантскими святыми. Мне были видны люди, ходившие по крыше и бросающие взгляды вниз, на площадь. На заднем плане возвышался купол, а на галерее толпились туристы, глядя вниз на Рим, на Тибр и вдаль, на Альбанские холмы.

Я спрыгнул со своей скамейки как раз вовремя. Бесшумно появившийся провожатый забавным итальянским Местом подозвал меня к себе. Он поманил меня не указательным пальцем, как это делают англичане, а едва заметным, почти зловещим движением пальцев правой руки — как будто почесал за ухом большую невидимую собаку. Я последовал за ним и встретился с молодым монсеньором-англичанином, который недавно прибыл из Японии.

3

В Ватиканском государстве нет ни подоходного налога, ни таможенной пошлины, ни валютного контроля. Когда я отправился обналичить несколько чеков в ультрасовременном мраморном Банке Ватикана, я в высшей степени вежливо объяснил кассиру, что в Риме обменял бы по более выгодному курсу, но хотел бы стать клиентом именно этого банка, чьими главными услугами пользовались епископы и монсеньоры, и что я с готовностью пожертвую несколькими лирами. Пока проверяли мой паспорт, в очередь встала пожилая монахиня и, порывшись в складках своего черного одеяния, достала чековую книжку — как я предположил, хозяйственный фонд ее монастыря. Как и все в Ватикане, банк работал тихо, быстро и аккуратно.

Никто не знает, насколько богат Ватикан. Это единственное государство в мире, которое никогда не обнародует свой годовой бюджет, и те, кто занимается его финансами, не подотчетны никому, кроме папы. Однако не секрет: чтобы компенсировать папству потерю его власти, Итальянское государство по подписании Латеранских соглашений в 1929 году передало Ватикану семьсот пятьдесят миллионов лир наличными и миллиард лир в пятипроцентных облигациях. Таким образом, Ватикан, должно быть, гораздо состоятельнее большинства государств современного мира, к тому же у него нет национального долга, протягивающего свои ужасные щупальца к будущим, еще не рожденным поколениям.

вернуться

119

Перевод К. Ковешникова.

вернуться

120

Дворик с попугаем (ит.).

89
{"b":"172194","o":1}