ЛитМир - Электронная Библиотека

«Мы устроили тут гнездышко», — сказал мне Корансез, а потом прибавил, что «бомбу скоро взорвет», — это его собственные слова. Теперь уже наша дорогая Андриана сама хочет объясниться с братом… Я рассказываю эту историю Оливье, чтобы позабавить его, а он вдруг начинает негодовать, раздражается до того, что произносит слово «шантаж». Шантаж по отношению к Наваджеро, к этому негодному эксплуататору!.. Я отвечаю ему. Он отвечает мне… Вы не можете себе представить, каким тоном и в каких выражениях он говорил обо мне, об опасности, которой я подвергаюсь, посещая здешнее общество, о беспокойстве, которое возбуждают в нем перемены в моих вкусах и мыслях… В Каннах живут якобы плуты, которые хотят втянуть меня в свою банду, иначе он не стал бы и бранить меня… Это необъяснимо, но это так: его задевает, оскорбляет, уязвляет то, что я счастлив здесь!.. Понимаете ли вы хоть что-нибудь в этом безумии?.. Друг, которого я так люблю и который меня так любит!..

— Это значит только, что не следует на него сердиться, — отвечала Эли. — Человек от страдания становится несправедливым, а он страдает из-за своего брака. Тяжело промахнуться в таком деле!..

Природное благородство заставляло ее говорить в таком тоне. Эта страстная и бурная, но гордая и благородная душа считала недостойным пойти на систему тайной отравы, которой занимаются жены и любовницы, с таким преступным и безошибочным совершенством подкапываясь под дружеские связи мужа или любовника, раз эти связи не нравятся им. Но про себя она подумала: «Оливье угадал, что Пьер кого-то любит. Подозревает ли он, что это я?..»

Трудно было колебаться в ответе на этот вопрос. В Риме Эли слишком часто замечала почти непогрешимую прозорливость Оливье в угадывании тайных любовных интриг, происходивших вокруг них. Хотя она, несмотря ни на что, продолжала надеяться на его честность порядочного человека, все же со страхом ждала она минуты, когда получит доказательство, что он знает, и страх ее со дня на день становился все тягостнее.

Как видите, эти два человека при помощи Отфейля пытались проникнуть в душу друг друга и измеряли взором один другого еще раньше, чем неизбежное столкновение заставило их встретиться непосредственно. Наконец Пьер принес своей несчастной любовнице доказательство, которого она и жаждала, и боялась…

В эту ночь, седьмую со дня прибытия Оливье, она ожидала Пьера в половине одиннадцатого возле открытой двери теплицы. Днем она видела его лишь мельком и только успела назначить ему час ночного свидания, приближение которого жгло ее страстным лихорадочным огнем.

День был облачный, серый, бурный, да и теперь мрачный свод туч покрывал небо и не пропускал ни одного луча луны, ни одной мерцающей звездочки. По временам на горизонте пробегала широкая лента молнии и освещала весь сад перед глазами бедной женщины, которая, вглядываясь, наклонялась вперед. При внезапных вспышках света она видела белые аллеи, обрамленные голубыми алоэ, газоны, убранные пестрыми цветами, зеленые трости бамбука, группу развесистых сосен с красными стволами и с темными кронами. И вслед за тем тень сгущалась еще чернее, еще непроницаемее.

Не нервы ли напрягались от приближения бури? Промчался мощный порыв теплого ветра, предвещая ураган. Не угрызения ли мучили, что она заставила друга подвергнуться ярости бури? Эли чувствовала себя испуганной, взволнованной, несчастной. И вот наконец, при свете холодной и бледной молнии, она заметила Отфейля, который скользил вдоль бамбуковой изгороди. Ее сердце забилось от страха.

— Боже мой! — сказала она ему. — Тебе не следовало приходить в такую ночь… Слушай!..

Крупные капли дождя застучали по стеклам теплицы. Вдали разразились два страшных удара грома. И вот дождевые капли стали падать все чаще и чаще, и вокруг влюбленных, укрывшихся под стеклянным куполом, поднялся такой беспрестанный и гулкий шум, что они едва слышали собственные слова.

— Ты видишь, что наш добрый гений покровительствует нам, — сказал молодой человек, страстно прижимая ее к себе, — я пришел вовремя… Да и по буре я пришел бы, даже не почувствовав ее… Я был слишком несчастен сегодня вечером! Мне необходимо было твое присутствие, чтобы набраться новых сил, чтобы отвести душу…

— В самом деле, — сказала она, — ты весь взволнован. — И во мраке она гладила своими нежными, дрожащими руками его лицо. — Да, — прибавила она изменившимся голосом, — твои щеки горят, в глазах слезы… Что случилось?

— Сейчас, — отвечал Пьер, — когда я оправлюсь, чувствуя твое присутствие… Боже мой! Как я люблю тебя! Как я люблю тебя! — повторял он с экстазом, за которым она чувствовала страдание.

Через несколько минут, когда они вдвоем сидели в уединении ее комнаты, он рассказывал:

— Я думаю, что Оливье сходит с ума. За последние дни он был еще страннее… Сегодня вечером он смотрел на меня таким странным, настойчивым, пронизывающим взглядом, что я почти смутился. Я ему ничего не рассказывал, но мне казалось, что он читает в моей душе. Не твое имя, конечно… О, к счастью, не это, не это!.. Но, как тебе сказать?.. Мое нетерпение, мою страсть, мой пыл, мое счастье, все мои чувства, и эти чувства ужасали его… Почему? Ведь это несправедливо! Разве я отнял у него хоть частицу нашей дружбы, чтобы отдать тебе? Наконец мне стало совсем тяжело. В десять часов я распрощался с ним и с его женой… Через час в дверь моей комнаты постучали. Это был Оливье… «Хочешь, пойдем прогуляться? — спрашивает он меня. — Чувствую, что плохо буду спать, если не похожу». — «Не могу, — отвечаю я, — мне надо писать письма». Надо же было мне найти предлог. Он снова посмотрел на меня тем самым взглядом, какой был у него за обедом… И вдруг начал хохотать. Не могу тебе описать этого смеха. Это было что-то жестокое, страшное, вызывающее, невыносимое. Он ни слова не сказал мне, но я знал, что это он смеется над моей любовью. «Над чем ты смеешься?»— спросил я. «Над одним воспоминанием…» — отвечал он. Лицо его совсем побледнело. Он оборвал смех так же резко, как начал. Я видел, что он готов расплакаться, но прежде чем я успел что-нибудь спросить у него, он попрощался со мной и вышел из комнаты…

В логическом и естественном ходе некоторых положений часто является необходимость конфликта, открытой борьбы, необходимость до такой степени неизбежная, что сами борющиеся стороны, рискуя вконец погибнуть, все же принимают эту борьбу, даже не пробуя уклониться от нее. Так в общественной жизни народы принимают войну, а в частной — соперники становятся к барьеру с пассивностью фатализма, который иногда противоречит всему складу их характера. Они чувствуют, что попали в круг действия какой-то силы, более могущественной, чем людская воля.

В эту ночь, когда Пьер Отфейль оставил Эли де Карлсберг, она с необычайной силой почувствовала приближение неизбежной борьбы, и притом борьбы не с человеком только, а с самой судьбой! Пока любовник был с ней, нервное напряжение позволяло ей владеть собой. Но когда он удалился, она, оставшись одна, ослабела. Не в силах снова лечь в постель, в изнеможении бросилась она на кресло и залилась горькими, бесконечными слезами, чувствуя себя бедным, несчастным существом, заранее сломленная и побежденная грядущей опасностью.

Последняя ее надежда исчезла. После сцены, которую рассказал Пьер, она уже не могла сомневаться в том, что Оливье знает все. Да, он знал все: его нервозность, гнев, смех, отчаяние — все слишком ясно доказывало это. Он не хотел ничего принимать в расчет, и буря разнузданных страстей бушевала теперь в его груди. Дойдя до такого отчаяния и до такой уверенности во всем, что сделает он?

Прежде всего он постарается снова увидеть ее. В этом она была вполне уверена, как будто он уже стоял перед ней и хохотал ужасным смехом, который так поразил сердце Отфейля. Через несколько дней, быть может, через несколько часов она очутится лицом к лицу с этим смертельным врагом, и не только с его личностью, но и с его любовью. Он будет тут, она его увидит, она будет смотреть, как он движется, дышит, живет.

54
{"b":"172202","o":1}