ЛитМир - Электронная Библиотека

– Вы ранены, герр гауптштурмфюрер? – с тревогой крикнул он Груберу. Лицо его в этот момент на мгновение показалось Иоахиму до странности знакомым, как будто он видел его раньше, но озарение не пришло.

– Пустяки, солдат, что там произошло? – он приподнялся, сел, превозмогая боль начал вставать на ноги, Петер почтительно поддержал своего командира за бок и охнул:

– Да у вас из бока торчит палка, видимо, воткнулась при падении, – он потянулся было, чтобы выдернуть ее из раны, но Грубер сердито ударил его по руке, ослаблено пошатнулся и прислонился к деревцу.

– Пустое, Петер! Что произошло?

– Мы сняли русского, герр гауптштурмфюрер, – начал докладывать рядовой, частя и сбиваясь. – Обошли его с тыла. Ганс, молодчина, ударил в спину очередью. Перевернули на спину, Ганс поставил на него ногу. Русский, скотина, столкнул с груди сапог, ребята подумали, что он заслужил солдатскую смерть, а у этого фанатика за пазухой оказалась граната.

Грубер взглянул на лицо подчиненного. По честному немецкому лицу Петера текли слезы, оставляя дорожки в покрывшей кожу пыли. Иоахим на мгновение подумал о том, сколько таких простых немецких мальчишек теряют свои жизни прямо сейчас по всему миру или плачут, теряя своих товарищей у себя на глазах. Он прогнал из сердца эту щемящую сентиментальную слабость, не выгнав совсем, но запрятав поглубже:

– Соберись, солдат! – Петер выпрямился, вытер лицо рукавом. – Быстро позови гауптмана егерей и моего фельдфебеля.

Эсэсовец бросился выполнять приказ, но гауптман и фельдфебель уже спешили к нему с обеспокоенными лицами, а за ними бежал невесть откуда взявшийся военный врач. Грубер вздохнул, выпуская воздух сквозь сжатые от боли зубы.

Предатель бежал, но радоваться свободе ему оставалось недолго. Кольцо погони неумолимо сжималось вокруг него. Эсэсовцы и егеря криками загоняли его, но тот, петляя, словно заяц, ухитрялся все время оставаться чуть впереди, то и дело огрызаясь яростными жалящими автоматными очередями. Высунувшийся вперед гауптман егерей получил легкое касательное ранение в руку и теперь командовал погоней сзади, окриками подгоняя вперед своих подчиненных.

Конкин в который раз скрипнул зубами. Все пошло насмарку. Он своими глазами видел смерть Коловрата, заплакал, не сдержав слез. К счастью, Грубер отнес его слезы на счет убитых «товарищей». Сейчас они загонят эсэсовца-предателя, и тот под пыткой выдаст его, подумал Конкин. Он устало вздохнул: будь что будет, и пошел вперед, на стрельбу, не желая больше нагибаться и прятаться от пуль.

Петер Хессбрук бежал отчаянно, из последних сил напрягая ноги, стремясь уйти как можно дальше, чтобы запутать погоню, чтобы увести преследователей прочь от тайника, где он спрятал мальчишку-«ангела». Петер знал, что сам он – уже покойник, знал, что впереди его ждет мучительная смерть, но это не пугало его. Лицо Петера сияло радостью, он был горд и счастлив тем, что сумел продержаться так долго.

– Господь вознаградит меня, – крикнул он, опустошая автоматный магазин в своих недавних сослуживцев, с которыми больше не желал иметь ничего общего, стреляя в этих нелюдей, прихвостней антихриста.

Петер Хессбрук не был ни антифашистом, ни коммунистом-подпольщиком. Он был простым немецким парнем, добровольно вступившим в Орден СС. Но самым главным его качеством было то, что Петер был ярым католиком, приведенным в религию собственной матерью. В Третьем рейхе не очень-то жаловали христианство, но поначалу Хессбрука это не беспокоило. Привлеченный блеском эсэсовских мундиров, обрядов и почета, окружавшего службу, он чувствовал, что делает правильное дело, участвуя в погромах евреев, распявших Христа.

Понимание пришло к нему после первого же визита к «Яме», когда им приказали избавиться от бракованного «материала». Шок, испытанный богобоязненным Петером при расстреле детей, был настолько силен, что вся его душа перевернулась.

Он жал на курок механически, не следя за тем, куда летят пули. Взгляд его был прикован к лицам товарищей, которые наслаждались убийством детей, а онемевшие губы шептали: «Не повинуюсь лжепророкам».

Появление «ангела», которого пытали эти подонки в белых халатах, стало последней каплей. Собственная жизнь давно уже не была сколько-нибудь ценна для Петера Хессбрука, до этого дня он жил словно по инерции, но теперь он понял, для чего Господь берег его все это время. Он понял, как сможет отмыться от пролитой детской крови, запятнавшей его душу, казалось, навсегда.

Теперь он шел на смерть исполненный радости, не жалея ни о чем, ЗНАЯ, что он попадет на Небеса и мечтая лишь об одном – не дать приспешникам сатаны добраться до спрятанного им «ангела». Он бежал вперед, проскочил через густой кустарник одним махом, оказался у края высокого обрыва и, не колеблясь, прыгнул вниз, сжав вместе ступни ног и согнув колени так, чтобы превратиться в пружину, как его учили на курсах парашютистов. Повезло, он упал удачно, перекатился на бок и бросился бежать и бежал бы так, пока не взорвется его сердце, но тут левая нога его провалилась в трещину между корнями деревьев и кости голеностопа хрустнули. Петер рухнул, его мозг пронзила жгучая боль, но он даже не застонал, продолжая радостно улыбаться.

*Погоня растянулась, стрельба почти стихла. Конкин вырвался вперед, оставив впереди себя лишь преследуемого и одного эсэсовца, того самого, что первым встретил его ночью у речушки и добродушно дал прикурить. Теперь Иван продемонстрировал отличные навыки спринтера. Когда преследуемый, не раздумывая, сиганул с обрыва, эсэсовец прыгнул следом, Конкин, давно плюнувший на все, последовал за ним. Съехал многострадальной задницей по почти отвесному склону и… уткнулся в спину резко остановившегося эсэсовца. Тот, выставив вперед свой автомат, ошарашено смотрел вниз, на лежащего у его ног загнанного окровавленного человека, чей рот разрывала перекошенная безумная улыбка.

– ПЕТЕР?! – проговорил эсэсовец, неуверенно целясь из автомата в лежащего, но не решаясь нажать на спусковой крючок.

– Да, Михаэль, это я, я – спаситель «ангела», – лежащий на земле Петер поднял ствол автомата, собираясь выстрелить, но автомат Михаэля выплюнул короткую очередь, заставившую тело несчастного изогнуться на земле и навсегда замолчать.

Михаэль повернулся и уперся взглядом в Ивана Конкина. Глаза его округлились, он собрался было криком оповестить остальных, но Конкин не дал ему такой возможности. В упор, не целясь, он выстрелил короткой очередью в оппонента, а потом коротко, но очень сильно, как следует вложившись, ударил еще стоящего эсэсовца в челюсть, отчего тот рухнул как подкошенный. И, сделав глубокий вдох, нырнул в ближайшие кусты, стараясь не думать о том, что от невероятных нагрузок его сердце может лопнуть.

Грубер был в бешенстве. Да, русский партизан, или диверсант, был убит. Убили и предателя. Но какой ценой?! Пять погибших и трое тяжелораненых эсэсовцев. О потерях среди егерей он не хотел даже думать, предоставляя эту заботу раненому в руку гауптману. А когда он представил себе, что скажет штандартенфюрер, когда узнает о потерях личного состава и о том, что ценнейший научный материал вернуть не удалось, ему хотелось застрелиться. Поэтому он, несмотря на вопросительные взгляды радиста, продолжал откладывать неизбежный сеанс связи.

– Какого черта вы посмели стрелять на поражение?! – гауптштурмфюрер порывался вскочить с носилок, на которых лежал после того, как доктор вынул-таки из него сучок и тщательно перебинтовал рану. Но заботливая рука медика тяжело ложилась на его плечо каждый раз, едва он собирался подняться. Да и нешуточная боль в пояснице не позволяла ему встать.

– Простите меня, герр гауптштурмфюрер, – произнес стоящий перед ним фельдфебель, мрачно глядя в землю. Он очень уважал и боялся своего командира, покрытого ореолом воинской славы и загадочности, а уж гнев далекого штандартенфюрера СС казался ему чем-то вроде гнева олимпийского бога Зевса, способного испепелять ударами молний неугодных ему людишек. – Нам просто катастрофически не везет…

23
{"b":"172209","o":1}