ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

«Господа Дебьенн и Полиньи были в большом волнении, — пишет он, — и казалось, не решались нам что-то сообщить. Прежде всего они спросили нас, знаем ли мы того субъекта, который только что сообщил им о смерти Жозефа Бюкэ и, получив отрицательный ответ, окончательно смутились. Затем, взяв от нас оба ключа, они повертели их в руках, покачали головами и посоветовали сделать везде в Опере новые замки, если мы желаем, чтобы что-нибудь у нас было действительно заперто. Это было сказано с таким забавным видом, что мы не могли сдержаться, чтобы не спросить со смехом:

— Неужели вы так боитесь воров?

Они ответили, что опасны не воры, а местный … призрак. Мы снова расхохотались, уверенные в том, что они шутят. Тогда они, умоляя нас отнестись к их словам вполне серьезно, сообщили, что никогда не стали бы говорить с нами о приведении, если бы сам призрак не приказал им предупредить нас о необходимости быть с ним как можно любезнее и исполнять все его желания. Вне себя от радости, что им удастся, наконец, покинуть владения таинственного призрака и забыть раз и навсегда его требования, они не спешили знакомить нас с этим необыкновенным явлением, пока, наконец, ужасная смерть Жозефа Бюкэ не напомнила им, что всякий раз, когда они не выполняли воли привидения, в Опере всегда происходило какое-нибудь таинственное и ужасное происшествие.

В течение всей этой неожиданной, произнесенной почти шепотом речи, я не спускал глаз с Ришара, который еще, будучи студентом, обладал необыкновенной способностью разыгрывать собеседников. Он казался особенно довольным, точно смаковал какое-нибудь вкусное блюдо, сочувственно покачивал головой и, по мере того, как развивался рассказ, его физиономия делалась все печальнее, как будто теперь, узнав о существовании призрака, он начинал жалеть, что вмешался в это дело. Я ничего не мог придумать лучшего, как строить точно такие же гримасы до тех пор, пока мы оба, несмотря на все наши усилия сохранять серьезность, не расхохотались в лицо обоим рассказчикам, которые пораженные таким внезапным переходом от серьезности к самому неуместному веселью, по-видимому, решили, что мы сошли с ума.

Наконец, найдя, что комедия длится слишком долго, Ришар, полушутя, полусерьезно спросил:

— Но, однако, что же этому привидению нужно?

Полиньи подошел к бюро и достал копию свода постановлений Оперы. Текст начинался так:

«Дирекция Парижской Оперы обязуется ставить каждый спектакль с пышностью и великолепием, достойными первой лирической сцены Франции» и кончается параграфом 98-м:

«Контракт может быть нарушен: 1) в том случае, если директор не придерживается нижеследующих предписаний:

Следуют предписания.

— Эта копия, — говорит в своих мемуарах Моншармэн, — точно также как и та, которая находится у нас, написана черными чернилами. Между тем, Полиньи указал нам на несколько красных строчек, написанных странным неровным почерком, как будто их писал ребенок, еще не научившийся связывать буквы.

Это добавление к параграфу 98 гласило:

«Если директор задержит более чем на две недели уплату ежемесячного пособия Призраку Парижской Оперы, в размере 20 тысяч франков, т. е. 240 тысяч франков в год».

Полиньи в смущении указал нам на этот удивительный параграф.

— И в этом все его требования? — невозмутимо спросил Ришар.

— О, нет, — возразил Полиньи и, перелистав тетрадь, прочел:

«Параграф 63. — Большая ложа № I на авансцене предоставляется на все представления в распоряжение Правительства.

Бенуар № 20 по понедельникам и ложа 1-го яруса № 30 по средам и пятницам предоставляются господину Министру.

Ложа второго яруса № 27 поступает ежедневно в полное распоряжение префектов департаментов Сены и полиции», и тут же добавлено красными чернилами:

«Ложа первого яруса № 5 предоставляется на все представления в полное распоряжение Призраку Парижской Оперы».

Прочитав это, нам не оставалось ничего, как только встать и, пожав руки нашим предшественникам, поздравить их с такой удачной шуткой, которая еще раз доказала неистощимость их, чисто французского, остроумия.

— Теперь, — добавил Ришар, — мы понимаем причину вашего ухода из Парижской Оперы. Возможно, ли работать с таким требовательным призраком?!

— Конечно, — нисколько не смущаясь, ответил Полиньи, — 240 тысяч франков не валяются на земле. А сколько мы теряли, не имея возможности продавать ложу № 5, не говоря уже о том, что мы должны были вернуть за нее плату абонентам. Весь наш доход, можно сказать, шел на призрака. Красиво уйти — это было единственное спасение!

— Да — подтвердил Дебьенн, — уходить, скорее уходить отсюда! Идем, Полиньи!

Он поднялся с места. Ришар его задержал:

— А мне кажется, что вы слишком церемонитесь с этим призраком. Я бы на вашем месте просто велел его арестовать…

— Где? каким образом? — воскликнули Дебьенн и Полиньи в один голос. — Мы даже его никогда не видели.

— Когда он сидит в своей ложе.

— Его никогда не видно!

— Тогда продавайте ее.

— Продать ложу Призрака Оперы? Ну, что ж, попробуйте!

После этих слов, мы вчетвером вышли из кабинета. И потом долго еще не могли вспоминать без смеха этот разговор».

Глава 4

Моншармэн оставил после себя такие обширные мемуары, что может возникнуть справедливый вопрос, когда же он находил время заниматься делами Оперы. Он никогда не знал ни одной ноты, но зато был в приятельских отношениях с министром общественного образования и изящных искусств, немного писал как журналист, и, кроме того, у него было довольно большое состояние. Чертовски обаятельный и без сомнения умный, он выбрал себе весьма достойного партнера в Парижской Опере — Фирмена Ришара.

Ришар был выдающимся композитором и истинным джентльменом. Вот его характеристика, опубликованная в «Театральном ревю» в те дни, когда он стал одним из директоров «Гран Опера»:

«Фирмену Ришару около пятидесяти лет. Он высок ростом и широк в плечах, но у него нет ни единой капли жира. Обладает ярко выраженной индивидуальностью и внушительной внешностью. Цвет его лица всегда свеж. Волосы спадают довольно низко на лоб, и потому всегда коротко острижены. Его лицо кажется немного печальным, но открытый взгляд и искренняя улыбка подкупают окружающих.

Фирмен Ришар — известный композитор, весьма искусный в гармонии и контрапункте. Его произведения, среди которых несколько высоко отмеченных критикой камерных пьес, фортепьянных сонат и небольших сочинений, полных оригинальности, всегда отличала — монументальность. А легендарная «Смерть Геркулеса», исполняемая на концертах в консерватории, несет эпическое влияние Глюка, мастера, перед которым мсье Ришар испытывал благоговение. Хотя он обожает Глюка, однако Пуччинни любит не меньше. Преисполненный преклонения перед Пуччинни, он отдает дань уважения и Мейерберу, восхищается Чимарозой, кроме того, как никто другой ценит гений Вебера. Что же касается Вагнера, мсье Ришар недалек от того, чтобы считаться первым и, вероятно, единственным человеком во Франции, который понимает и ценит его музыку».

На этом закончу цитату. Она явно подразумевает, как мне кажется, что если Фирмен Ришар любит почти всех композиторов, то святая обязанность всех композиторов отвечать ему взаимностью и нежно любить Фирмена Ришара. Чтобы завершить этот словесный набросок, добавлю, что характер его был далеко не ангельским — иначе говоря, он отличался крутым нравом.

На протяжении тех первых дней, которые партнеры провели в Опере, они были поглощены удовольствием ощущать себя хозяевами такого громадного и великолепного предприятия и, без сомнения, забыли об истории с призраком. Однако вскоре произошел инцидент, который напомнил им, что «комедия» (как они говорили) — если это было то, что было, — еще не закончилась.

Однажды утром, разбирая у себя в кабинете только что полученные письма, Ришар обратил внимание на странный конверт, на котором рядом с адресом красовалась надпись красными чернилами: «Лично в руки». Он сразу узнал этот неровный, детский почерк и, распечатав письмо, с удивлением прочел:

6
{"b":"17253","o":1}