ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Мопсы и предубеждение
Лидерство на всех уровнях бережливого производства. Практическое руководство
Первый шаг к мечте
Без фильтра. Ни стыда, ни сожалений, только я
Завоевание Тирлинга
Ужас на поле для гольфа. Приключения Жюля де Грандена (сборник)
Слишком близко
Фатальное колесо. Третий не лишний
Viva la vagina. Хватит замалчивать скрытые возможности органа, который не принято называть
A
A

— Здесь… Но почему здесь?

— Когда я вернулся в Париж, жена заболела, и я думал, что кто-то наложил на нее заклятье.

— Кто?

— Ты.

— Ты в самом деле веришь в это?

— Верил.

— А сейчас?

— Не знаю. Я ходил к одному специалисту, который снимает заклятья. Он говорил много и не сказал ничего.

— Да, так часто бывает. Я знаю здесь одного человека. Хочешь, сведу тебя к нему?

— Это последняя соломинка…

— Он действительно знает свое дело. К нему приезжают отовсюду.

— Это действительно последняя соломинка.

— Кто наговорил тебе такую чепуху?

— Откуда мне знать? — Я осторожно положил в шкаф последнюю тарелку. — По крайней мере, это подействовало, раз я вернулся…

— Ты надолго?

— На неделю. Семь—восемь дней, не больше.

— Почему не больше?

— Потому что существует континент Азия, хочешь ты этого или нет.

— О чем ты? Ты очень забавный, когда пьянеешь…

Я поймал ее руку и повернул ладонью кверху.

— Почему у тебя нет линий?

— Есть.

— Их почти не видно.

Я медленно провел большим пальцем по гладкой мягкой ладони. Это была необычная, даже пугающая гладкость.

— Щекотно.

— Странно не иметь линий, — сказал я. — Как будто у тебя нет судьбы.

— Пойдем…

Тереза выдернула свою руку и вышла.

Она прошла гостиную и поднялась на второй этаж, всюду выключая свет. Я последовал за ней. Когда мы пришли в спальню, она разделась, положила кусок материи на лампу и легла на кровать. Большие спокойные глаза повернулись ко мне. Я взглянул в окно. Ночь с каждой секундой становилась все чернее, отрезая дом, парк, ручей, Пролом, город и меня самого от остального мира.

XI

Вскоре после этого — наверное, дня через два — томная задумчивость осени уступила место ветреной погоде. Зима еще не пришла, и солнце еще светило, но превратилось в маленький белый шарик. И пошли дни, столь похожие друг на друга, словно это было один бесконечный день.

Три дня, четыре, пять. Мы вставали на рассвете. Пока я занимался приготовлением завтрака, Тереза начинала утренний осмотр парка. Мне скоро было дано понять, что она любит это делать одна. Я иногда видел издали, как она склонялась над вереском, словно о чем-то расспрашивая его, или брала в руку ветку, как будто прослушивала пульс больного дерева, выдергивала сорную траву или высматривала в цветке розы тлю. Возвращаясь, она, похоже, была очень довольна собой, парком и домом. Прежде чем войти в дом, она в последний раз оглядывалась, словно желая убедиться, что все на месте и можно начинать день.

Когда я разливал в чашки дымящийся кофе и обжигал пальцы гренками, Тереза давала мне подробный отчет о том, что произошло за ночь. Шипы у роз притупились, говорила она и птицы почуяли холод — только не щеглы, конечно. Черные дрозды, например. Они стали такие задумчивые и все время дрожат. Мы никогда не говорили о будущем, о котором нам так хотелось не думать.

А потом следовала прогулка. Мы выходили в сумерках рука об руку, одни под розовато-лиловым небом. Наше счастье состояло из тишины, чудесной музыки без нот.

Однажды, после одной из таких прогулок, наш разговор неожиданно превратился в философский диспут. В тот день Тереза долго созерцала окутанные туманом дальние холмы, похожие на каких-то диковинных животных.

— Ты когда-нибудь думал, что может быть за ними?

— Нет… зачем?

— И тебе никогда не хотелось пойти посмотреть?

— Мне это ни к чему. Я и так знаю. Все то же самое.

— Неправда. В мире очень много вещей, которых мы не знаем.

— Есть только одна Вещь, — возразил я. — Все вещи — это только ее разные проявления.

Тогда она взглянула на меня, словно говоря: «Ты ничего не понимаешь!» Но потом снизошла до объяснения: — чтобы узнать эту вещь, надо стать вездесущим — тогда станет ясно, что все происходит только так, как должно произойти.

— Так-то вот! — закончила она, как домашняя хозяйка, которая закончила уборку и довольна тем, что не оставила ни одной пылинки.

— Не согласен, — опять возразил я, — Все происходит случайно.

— Неправда!

Она бросилась на меня, ударившись головой о мою грудь — моя трубка, рассыпая искры, пролетела через всю комнату. Не удовлетворившись этим, Тереза ухватила меня за щеки и принялась трясти их. Мне удалось схватить ее за кисти, она попыталась вырваться, стул опрокинулся, и мы оказались на полу. Последовала борьба, Тереза оказалась сильнее, чем я предполагал. Прижавшись ухом к ее груди, я слышал быстрое ритмичное дыхание. Ее спутанные волосы упали мне на лицо. Я ощутил запах теплого хлеба.

— Моя блондинка, обожаю тебя! — сказал я. Это мне что-то напомнило.

— Я не блондинка.

— Неважно. Рыжая, зеленая, золотая. Я все равно тебя обожаю.

Мои слова как будто не произвели на Терезу никакого впечатления. Она неожиданно вывернулась, отскочила и снова прыгнула на меня, прежде чем я успел защититься. На этот раз она одержала верх. У меня оставалось как раз столько сил, чтобы ловить ее дыхание, слышать ее стоны и ощущать, как ее радость переходит ко мне (последовательность, которой неведомо для нас ради своего удовольствия управляло некое божество), пока мы оба не слились воедино в радугу, сияющую блаженством.

— Ты очень опасный человек, — сказала Тереза, вставая, когда все было кончено. Я еще витал где-то в долине Иегосафатской. Натянув брюки и застегнув ремень, я ползал на четвереньках по полу, разыскивая трубку, очки и блокнот. Потом я медленно поднялся, все еще ощущая себя счастливым, и сказал, что, наверное, звери тоже испытывают радость после спаривания. Но она не слушала.

Становилось все холоднее. Прошло уже шесть дней, и все это время я как будто только и делал, что колол дрова да сваливал их возле камина. Надо признать, дом был отлично приспособлен к зиме и лишь слегка поскрипывал на ветру. Он походил на большой прочный корабль, идущий с развернутыми парусами, медленно и величественно, навстречу холодам. Парк тоже был очень красив. Дом, парк, Тереза и я образовали неразрывное целое, и никто не знал, что из этого выйдет. Все шло хорошо, пока не наступил последний, восьмой день, когда с утра вдруг подул сильный ветер и стрелка барометра в кухне отклонилась на несколько делений.

— Всегда так начинается, — сказала Тереза. (Что, моя маленькая? Несчастье?)

До середины дня она простояла у окна, иногда слегка касаясь губами оконного стекла, и на нем появлялись и исчезали маленькие пятна тепла. Я подошел к ней и, чтобы привлечь ее внимание, пощелкал языком. Тереза обернулась и улыбнулась, словно желая показать, что она вовсе не сердится.

В четыре часа Тереза приготовила чай. Потом она набила мою трубку и осторожно вставила мне ее между зубов. После этого она села на пол и, прислонившись к моему стулу, обхватила руками мои ноги. Каждый ее жест говорил: останься!

Когда настала ночь, сквозь шум ветра послышался другой звук, постепенно нараставший. Другой, гораздо более яростный ветер летел из неведомой дали и гнал перед собой первый. Тереза встала и распахнула окно настежь. Я быстро закрыл его, заметив, что не хочу увидеть, как она улетит. Эта фраза вызвала у нее улыбку. И в ту же секунду дом сотрясся до основания. Я подумал: «Он утонет, наш корабль. Мы оба утонем в этой скорби».

— Обещай, что не уедешь сегодня.

— Я же говорил, что уеду завтра утром.

— Не уходи, пожалуйста, пока я буду спать. — попросила она, стараясь улыбнуться.

— Давай поговорим о чем-нибудь другом. У нас осталась одна ночь.

В ту ночь я был разбужен неприятным ощущением: рядом со мной не было ее теплого дыхания. Пошарив рукой по простыне, я зажег свет и взглянул на часы: десять минут пятого. Потом я встал, нашел сигареты и, закурив, вернулся в постель.

Снаружи стоял такой грохот, что нельзя было различить отдельные звуки. Вой ветра, дребезжание стекол в старых рамах, стук одной из ставень и шелест ветвей замерзших деревьев — все смешалось. Но если хорошенько прислушаться, тут присутствовали не только эти звуки: за внешними волнами корчился в судорогах до самых глубин океан. Настоящий ведьмин шабаш.

20
{"b":"1736","o":1}