ЛитМир - Электронная Библиотека

Как всегда при мысли о мамином здоровье, Зою охватили раздражение и страх. Страх – как безусловный рефлекс. Раздражение – как реакция на образ маминой жизни, приведший к очередной болячке.

Вот если бы она, Зоя, вышла на пенсию, она ни минуты драгоценного свободного времени не потратила бы зря. Она немедленно выбросила бы на помойку весь старый хлам, навела бы в квартире образцовый порядок и занялась бы укреплением здоровья: зарядкой, бегом по утрам, а может, даже йогой. Уж тогда-то она регулярно посещала бы стоматолога и сдавала бы анализы на холестерин и билирубин!

Однако вместо всех этих разумных действий мама утопила свой заслуженный отдых в трясине мелких, мельчайших и абсолютно ничтожных проблем. Буквально всё своё время, а также оставшееся здоровье она щедрыми пригоршнями расшвыривала во все стороны, навлекая на себя то сердечный приступ, то очередной скачок давления.

Допустим, дядя Гриша – это ещё ладно, мрачно размышляла Зоя. Всё-таки родной брат, одинокий старик, к тому же инвалид Отечественной войны. Тут уж волей-неволей будешь терпеть и вечный командирский тон, и наследственное упрямство, и творческую страсть излагать в стихах биографию маршала Жукова. Но зачем же, в изумлении вопрошала себя Зоя, что ни день послушно записывать под диктовку очередной вариант этой самой биографии, по полчаса подбирая рифму к какой-нибудь «капитуляции» или «блицкригу»? Лично она, Зоя, на провокационный вопрос «А ну послушай, племяшка, как звучит: «Тянулись послевоенной опалы годы…»?» неизменно рапортовала: «Нормально! Отлично! Пойдёт!» – и дядя, не лишённый проницательности, смотрел с печальным упрёком.

Или, скажем, любовь к животным. Ничего против этого благородного чувства Зоя не имела. Раздражала её исключительно пятнистая визгливая дворняга Муха, которая вела себя как какой-нибудь породистый королевский пудель, как полноправная хозяйка маминой квартиры! И стоило только нахалке чуть приоткрыть розовую пасть, собираясь тявкнуть в четверть голоса, как мама, бросив все дела, тут же хваталась за поводок – вести собачку из душной комнаты на свежий воздух.

Ничего удивительного, что Муха дожила до глубокой собачьей старости – разумеется, благодаря регулярным маминым визитам в ветлечебницу, и каким-то комплексным витаминам, и тёртой морковке со свежей сметанкой по утрам. Периодически зловредная дворняга позволяла себе отказаться от прогулки, после чего имела обычай нагадить в укромном уголке – у мамы это почему-то называлось «У Мухи опять депрессия!»

По Зоиному разумению, капризная старуха Муха просто-напросто захватила маму в рабство. При этом высказаться от души («Может, отшлёпаем хорошенько депрессивную старушку?») означало примерно то же, что предложить выкинуть любимый двухметровый фикус или усомниться в певческом таланте Николая Баскова. На такое кощунство Зоя не осмеливалась, и Муха продолжала бросать на неё ехидные взгляды, фикус – занимать львиную долю пространства кухни, а Николай Басков – сладко голосить с экрана маминого телевизора что ни вечер.

«А может, эта Муха того… преставилась?» – осенило Зою, когда удалось, дождавшись своей маршрутки, пристроиться стоя на ступеньках.

Однако, по-видимому, из-за своего неполноценного полусогнутого положения никакого облегчения при этой мысли она не испытала.

И только, почти бегом вбежав в мамин двор, смогла она наконец перевести дух и немного успокоиться.

При виде привычных спутников её детства – дряхлой беседки, пня от спиленного гигантского тополя, покосившейся скамейки – все тяготы жизни куда-то отступили. Здесь она сто раз падала на бегу или с дерева, или с Машкиного велосипеда, набивая бессчётные синяки и счёсывая колени и локти, и всегда всё проходило на следующий день.

Сейчас она взбежит по лестнице, как раньше, мама откроет дверь, и всё будет хорошо.

– Проходи, – сказала мама и, ссутулившись, ушла в кухню.

Невредимая Муха была тут как тут – сверкнула на Зою укоризненным взором со своей лежанки и снова отвернулась. По-видимому, у неё начиналась депрессия.

Из дяди-Гришиной комнаты доносилось мирное похрапывание.

– Есть будешь? – как всегда, крикнула мама из кухни.

И вдруг Зое послышалось… нет, ей не послышалось: мама всхлипнула!

Она замерла, недорасстегнув пальто.

Значит, что-то точно случилось!

Врач?!

Сердце?!

Значит, вот оно, предчувствие…

– Тётя Анфиса умерла ночью! – сквозь новый всхлип крикнула мама. – Телеграмма вон на столе… Ты хоть её помнишь, нет?

Глава 4

Каждые два месяца Зоино горло объявляло забастовку. А это означало, помимо нестерпимой рези в области нёба, полную невозможность не только подкорректировать голосом какую-нибудь не выученную лентяем фразу, но даже и отругать толком этого самого лентяя или хотя бы рявкнуть от души: «И-и-и-ррраз!! И-и-два!!», не рискуя закашляться или дать позорного петуха.

Истинной пыткой было сидеть в такие дни в классе, безмолвно и покорно принимая в уши все перевранные ноты, затянувшиеся паузы, спотыкания и переигрывания. Время от времени рука Зои норовила выйти из-под контроля, наливаясь тяжестью для полновесного шлепка по пальцам или хорошего подзатыльника. Тогда приходилось вставать со стула и с задумчивым видом отходить к окну, как бы с намерением полюбоваться под музыку осенним пейзажем. Но изо всего пейзажа в глаза бросались главным образом движущиеся по тротуару фигуры счастливых и свободных, а не заточённых в классы людей.

Мужские фигуры, преимущественно в серо-чёрных тонах, выглядели однообразно и не вызывали у Зои особого интереса. Да и вообще мужчины, а точнее, волнующие помыслы о них ушли из её жизни тихо и незаметно, по-английски. И с трудом верилось даже, что каких-нибудь пару лет назад, помнится, занимал её воображение новый преподаватель, красавец-виолончелист – правда, проработавший здесь недолго, всего месяца полтора. Ещё меньше верилось, что весьма импозантным и даже романтичным казался ей молчаливый палатный врач-хирург, когда Павлик в пятом классе сломал ногу и лежал на вытяжке в больнице.

Люси, она же кузина Люси – её двоюродная сестра, воспитатель по профессии – определяла такое психологическое явление как «духовный климакс» и неизвестно почему Зою за него жалела. Сама же Зоя находила такой расклад весьма удобным и, в свою очередь, жалела тех, которые на пятом десятке из последних сил бегали по парикмахерским и ногтевым студиям, упорно не желая сдаваться в борьбе за мимолётные (и, в сущности, абсолютно равнодушные) мужские взгляды.

– Ну а Толик? – недоверчиво спрашивала иногда Люська, имея в виду бывшего Зоиного мужа. – Вы же всё-таки видитесь иногда?

– Конечно! Мы цивилизованные люди! – не без удовлетворения подтверждала Зоя. – Обещает вот летом взять Павлика на какие-то сборы.

– Ну а ты с ним как? Совсем по нулям? – допытывалась любознательная кузина.

Зоя неопределённо пожимала плечами. Вся их семейная жизнь с Анатолием представлялась ей далёкой и смутной, как выцветшая детская фотография. Было в ней, бесспорно, что-то смутно волнующее, трогательное даже… но тогдашний Толик – и этот кругленький лысеющий мужичок!..

– Выросла я, наверно, из всего такого… Постарела, – предполагала она.

– Странно… Вы как будто ради Пашки и сходились! Зачали, родили, подрастили чуть-чуть – и свободны, да?

Зоя пожимала плечами, как бы не отвергая такую гипотезу. На самом же деле все умилительные фотографии первой поры супружества были давно отобраны и спрятаны с глаз долой. От греха подальше. Всё-таки память – штука взрывоопасная… Но Люси об этом знать было не обязательно.

Впрочем, кузина, спохватившись, уже возвращалась к своим насущным проблемам и, приосанившись, натягивала кофточку потуже. Готовилась к битве за мужчин…

Иногда Зое приходило в голову: наверное, Люське отсюда, со второго этажа, смотреть было бы куда интереснее!

Сама же она разглядывала в основном женские силуэты. Эти, по крайней мере, не утомляли глаз однообразием: синяя джинса налегке обгоняла чёрную кожу, отороченную мехом, а навстречу развевалось розовым флажком кашемировое пальто-трапеция бок о бок с клетчатой курточкой и такой же кепкой. И так же свободно, как расцветку и фасон, женщины словно бы выбирали себе и возраст: облачившиеся в джинсы и курточки вплоть до расстояния трёх шагов выглядели подростками или, в крайнем случае, вчерашними студентками; любительницы пышных кудрей и приталенных силуэтов демонстрировали имидж классических красоток всех времён и народов; обладательницы же давно отросших пегих стрижек и пальто в серо-буро-малиновой гамме, увы, неумолимо приближались к бесцветному пенсионному имиджу. Издали заметив фигуру подобного вида, Зоя опасливо косилась на собственное отражение в пианино…

5
{"b":"174366","o":1}