ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Вот я вижу недобрый огонек в глазах медсестры. «Прямо как в старые времена, да?»

«Бедная Сорока-Белобока».

«Он уехал из города. И никого не взял с собой».

«Бедная Сорока-Белобока».

Вот я сижу на кровати, мокрые волосы падают мне на спину, а Джонз спрашивает меня: «Неужели мы обречены повторять ошибки своих родителей?»

Знал ли Джонз о моей маме и своем отце? А может быть, — я смотрю на карточку, — это просто ничего не значащая прогулка? Такое свидание, типа «Неряха Джеф плюс цветы в волосах»?

Нет.

Озарение слишком ясное, слишком яркое, просто слепящее.

Меня передергивает. И поэтому я не слышу, как открывается дверь.

До меня долетает звук шагов на лестнице, и кто-то выхватывает карточку у меня из рук.

— Где ты это нашла? — спрашивает мама. Она шипит на меня. Или шепчет. Может быть, она тоже просто не хочет никого будить.

Я показываю на коробку.

И в эту минуту понимаю, что вещи в этой коробке стоят сотен коробок из-под сигар. Платье, пара босоножек и ряд цветных флакончиков.

— Ах, мама, — говорю я и начинаю плакать.

Этих вещей так мало... Есть в этом что-то жалкое: их слишком мало, чтобы дать представление о таком важном периоде чьей-то жизни. Только несколько вещей.

— О чем ты плачешь? — шепчет она.

— Ни о чем, — отвечаю я и вытираю кулаком рассопливившийся нос. — Кое о чем. Неважно.

Она не спрашивает, что я имею в виду.

— Пошли вниз, — говорит она. — Ты замерзнешь.

Я отрицательно трясу головой.

— Я хочу забрать флаконы.

— Я разрешила тебе их взять? — удивленно спрашивает она.

— Да. Но я беру их не для себя.

Она прижимает к груди желтое платье и босоножки. Карточка исчезла, но, даже будучи спрятанной в квадратном накладном кармане маминого домашнего халата, она все равно стоит у нас обеих перед глазами.

— Что мне с этим делать? — спрашивает она.

Я пододвигаю коробку с надписью «Детская одежда Джины». Срываю ленту, склеивавшую отвороты коробки, и вываливаю детские вещи на пол.

— Клади сюда, — говорю я, подавая коробку маме.

Она складывает желтое клетчатое платье и кладет его в коробку на белые босоножки. Я не спрашиваю, положила ли она туда фотографию, просто закрываю картонные отвороты и кладу коробку поверх других.

— Надо было отдать и это в благотворительный центр, — говорит мама, глядя сверху вниз на груду детских слюнявчиков и носочков. — Не понимаю, почему я все это храню.

Зато я понимаю, но сейчас кажется лишним и бесполезным говорить что-то вроде «Ты их хранишь, чтобы сделать мне больно, мама. Сделать больно за то, что я оставила тебя. За то, что я уехала, хотя надо было уехать тебе».

Все это и так понятно.

— Пошли вниз, — опять говорит она. И с ловкостью жонглера балансируя коробкой с флаконами, я иду за ней вниз по ступеням, а потом в кухню, где рассвет окрашивает запыленное сероватое окно.

— Я тебя ненавижу! — закричала я в серый рассвет. Затем выбежала, не придержав внешнюю дверь с сеткой, и она хлопнула за моей спиной, когда я уже бежала по проходу, мимо птичьих кормушек, через ворота в частоколе забора — он был покрыт свежим слоем белил — к своей машине, стоившей мне половину всех скопленных денег.

— Вернись сейчас же, — кричала мне мама с парадного крыльца. — Куда это ты собралась?

Я не ответила. Забросила в машину сумку — небольшую, такую, куда вошли только самые необходимые вещи, такие как фотографии и журналы, и игрушечный мишка, и письмо с уведомлением о приеме в университет Чикаго. Забросила сумку на заднее сиденье и завела мотор. Мама выскочила из открытых ворот как раз в тот момент, когда я отъезжала от обочины.

И пока я ехала по знакомой дороге, протянувшейся вдоль железнодорожных путей, руки у меня тряслись. Я подъехала к дому Джоны, но не выключила мотор, потому что не знала, смогу ли снова его запустить. Мне было бы наплевать, если бы он заглох в миле от Хоува, но я бы не вынесла, если бы он отказал прежде, чем я смогу пересечь невидимую границу.

Я кинула в окно Джоны пригоршню гравия. Тридцать секунд спустя он открыл переднюю дверь и вышел ко мне. Скрестив руки, он оперся о перила и широко мне улыбнулся.

— Этот кусок дерьма, который так тут навонял, твой? — спросил Джона.

Я рассмеялась.

— Да.

— Знаешь, масло проходит в такую маленькую дырочку под капотом, — сказал он, жестами показывая, как это происходит. — А в бензобак наливают бензин. Это тебе не двухтактная газонокосилка.

— Ты едешь? — спросила я.

— Куда?

— В Чикаго. Или туда, где эта газонокосилка решит сломаться.

— Прямо сейчас?

Я кивнула. Он опять рассмеялся.

— Подожди. — Он открыл дверь и вошел внутрь тихого, спящего дома.

Спустя пять минут он уже бросил свою сумку на заднее сиденье рядом с моей.

А я узнала, как это — стоять перед несущимся на тебя товарным поездом, расставив руки, чтобы обнять весь мир — и жизнь, и смерть, и все-все, что еще немного — и собьет тебя с ног. А может, и не собьет.

Джонз позвонил своим с заправочной станции в семидесяти пяти милях от Хоува.

Я своим так и не позвонила.

С ловкостью жонглера балансируя коробкой с флаконами, я иду за мамой вниз по ступеням, а потом в кухню, где рассвет окрашивает запыленное сероватое окно.

— Я сварю кофе, — говорит она.

Я ставлю коробку на стол и вытаскиваю бутылочки. Под прогулочным платьицем они прекрасно сохранились и были такие же чистые, как когда их туда клали. Я их не мою, просто выстраиваю в линию на верхнем подоконнике сдвоенного кухонного окна. И тут же утреннее солнце начинает играть в радуге разноцветных стекол. Обернувшись, я вижу, что мама стоит, прислонившись к длинному рабочему столу, тянущемуся вдоль стены напротив окна. Разноцветные блики окружили ее, как церковные свечи, расставленные вокруг статуи Девы Марии.

— У тебя был выкидыш, да? — спрашиваю я. Но не жду ответа. — И отцом ребенка был Джеред Лиакос?

Она роняет голову на руки, и красные, голубые, золотистые и зеленые блики играют у нее в волосах, русых с проседью.

— Мне было шестнадцать, — говорит она.

Я киваю.

— После этого мама сказала мне, что нам с ним больше нельзя видеться. Она три дня продержала меня в запертой комнате. А потом отослала пожить остаток лета к сестре в Спрингфилд.

Я жду, что последует рассказ о том, как он ее отверг. Как она вернулась в Хоув, попыталась увидеться с Джередом, но у того уже была другая девушка, более красивая, с более тонкой талией. Но рассказа так и нет.

— И что случилось потом? — спрашиваю я.

Она отстраненно улыбается.

— Я подчинилась маме. Джеред пытался поговорить со мной, но я сказала, что не хочу его больше видеть.

Я хочу отойти от тебя.

Ах ты Господи!

— Что с тобой? — спрашивает мама.

— Мы повторяем ошибки своих родителей, — шепчу я в радужный рассвет.

Глава 22

Извлекать уроки из прошлого не так-то просто. Надо не только знать, что произошло, но еще и уметь узнавать события прошлого, когда они повторяются в настоящем. Но что делать, когда прошлое отказывается разглашать подробности?

Знал ли Джонз о Мэгги и Джереде? Представляя себе, что он знал об этом и не говорил мне, как хранил это от меня в тайне, я чувствую, что мозги у меня съеживаются от страха и отвращения... Но это все ерунда. Может быть, он хотел рассказать все в тот дождливый день. Может быть, он только догадывался. А может быть, лампочка озарения у него вообще не выключалась.

Все это ерунда.

— Мне надо ехать назад, в Чикаго, — говорю я в радужный рассвет.

— Прямо сейчас? — спрашивает мама.

Я натягиваю ботинки и кидаю в сумку носки и свитеры.

— Да.

Мне наплевать на день «Д», и на Дженет, и на то, есть ли у меня право просить у него прощения. Наплевать на то, можно ли сшить обратно разделенных сиамских близнецов. Может быть, их и не надо сшивать. Но мне все равно надо домой.

43
{"b":"175428","o":1}