ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Там кто-то есть, — сказала я.

А Джонз уже перелезал через кучу коробок и мусора.

Я полезла за ним, но вначале мне пришлось снять огромный, не по росту, рюкзак, поэтому, когда я наконец перебралась через коробки и всю эту дрянь, щенок уже сидел у него на коленях. Это он плакал. Щенок. И я, когда увидела щенка, заплакала тоже.

Щенок был весь сплошная рана. Наверное играя, он побежал за машиной и потерялся. И никому не пришло в голову его поискать.

— Надо отнести его к ветеринару, — сказала я, дотрагиваясь до коричневого, покрытого шерстью лба.

Джона шмыгнул и вытер нос пальцем.

— А где ветеринар?

Я задумалась.

— Я знаю.

Мы несли щенка почти милю. Я вывалила все книги из рюкзака и спрятала их под коробку на улице, поэтому у нас было, куда его положить.

В нашем городишке работал вечно раздраженный деревенский ветеринар, одетый в хирургическую форму, дополненную сигарой, зажатой в коричневых зубах. Он не собирался лечить мелких животных. Его учили работать со скотом: овцами, лошадьми, свиньями — с сельскохозяйственными животными. Но если ты единственный ветеринар во всем городке, то... Город есть город, и в нем у людей живут кошки и собаки, а не овцы с лошадьми. В общем, этот ветеринар уже привык ко всему.

И он сразу понимал, когда помочь уже нельзя.

Несколько часов спустя я плелась домой, и под ногтями у меня была грязь. Меня выпороли за то, что я забыла забрать книги, и за то, что папе пришлось ехать за ними в девять вечера.

Меня выпороли и за то, что я не пришла к ужину. А мы с Джоной потратили все это время на то, чтобы похоронить щенка.

Между прочим, если уж на то пошло, есть мне совсем не хотелось.

Звонит мобильник, прерывая мои воспоминания. Не знаю даже, почему именно сейчас я вспомнила о том щенке... Ах, да. Коробка из-под сигар. Воспоминания. Сестренка, потерявшаяся, как бездомный щенок. И у меня болят ноги, потому что я лежу на диване, скорчившись.

Мартовский туман размывает уличные огни в окне над кухонным столом. Уже несколько часов, как Индия отправилась спать, разгоряченная после ванны и благоухающая экзотическим ароматом крема. Сама я пахну, как какой-нибудь охранник, и никак не могу согреться — я ведь не подождала, пока нагреватель подготовит новую порцию горячей воды.

Сотовый все звонит, пока я ищу его и нахожу в кармане пальто.

— Алло!

— Уичита?

А, пропащая сестрица и ее дорогой. И кто-то еще?

— Мы... — она делает паузу, потом спрашивает кого-то, видимо последнего из выживших «Потерявшихся парней»: — Где мы?

Какое-то бормотание.

Их занесло на север. Я пытаюсь направлять их по телефону, но недостаточно хорошо знаю город и окрестности. Я еду туда, куда мне надо, но право выбора пути оставляю за водителем Чикагского управления транспорта. Минуты через три-четыре сконфуженного молчания эти голубки подъезжают к бензозаправочной станции.

Опять бормотание.

Я зеваю.

— Мы будем минут через двадцать, — говорит Джина мне в ухо.

Я смотрю на часы.

— Сейчас уже два часа ночи, — отвечаю я. — Постарайтесь опять не заблудиться.

Но она уже отключилась.

Я опять валюсь на диван. Не мигая, смотрю на движущиеся по экрану фигуры. На нем появляется какой-то человек и начинает рекламировать разработанную им программу улучшения памяти.

Я нажимаю кнопку на пульте, и экран гаснет.

Потерявшиеся щенки и коробки из-под сигар...

Через три дня после того, как мы похоронили щенка, мы пришли к нему на могилку. Я принесла несколько петуний, потихоньку сорванных в оконных ящиках, где мама их выращивала. Джона принес собачье печенье. Мы похоронили щенка на заросшем сорняками участке, которых в городке под названием Хоув было столько же, сколько и людей, если не больше. Должно быть, ветеринар увидел нас, проезжая мимо.

— У меня для вас двоих кое-что есть, — сказал он, опустив стекло запыленного окна своего грузовика. — Залезайте.

В приемной (она же кабинет) ветеринара мы обнаружили коробку с семью толстенькими кудрявыми черными щенками.

— Их кто-то выбросил, — сказал нам ветеринар, когда мы опустились на коленки рядом с коробкой. Щенки тыкались мордочками, лизали и царапали нам пальцы и пахли тем сложным щенячьим запахом, в котором ощущаешь и теплое молоко, и младенческие какашки.

— Им одиноко, бедняжкам, — продолжал ветеринар. — Пока я не нашел им хозяев...

Он так и закончил фразу, с вопросительной интонацией, и мы оба закивали головами, хотя знали, что нам никогда не разрешат взять щенка. У Джоны уже была собака. А я... Я могла и не спрашивать.

Ветеринар покашлял.

— Значит, так. До тех пор, пока я не пристрою их, им нужны любовь и внимание. И я подумал, что, может быть, вы двое смогли бы мне помочь.

И за следующие три дня, зарываясь пальцами в шелковистый щенячий мех, мы с Джоной забыли об израненном тельце, которое похоронили. На третий день отдали последнего щенка, и он покинул нас, высунув язык на плечо какого-то другого ребенка. Мы долго смотрели ему вслед и с трудом удерживались, чтобы не заплакать.

— Вы хорошо поработали, — сказал ветеринар. — Думаю, что мне надо как-то вам отплатить. — Ему не приходило в голову, что он уже дал нам больше, чем мы когда-нибудь получали в жизни. — Что же мне вам дать... — пробормотал он себе под нос, протягивая руку за новой сигарой, чтобы заменить окурок, торчавший у него в зубах.

Джонз ткнул меня локтем и показал на коробку из-под сигар на столе ветеринара.

— Посмотри на нее, — прошептал он.

Мы оба наклонились вперед и стали с восхищением разглядывать женщину на картонной крышке коробки: пышнотелую черноволосую красавицу в шелках и бархате. Джона всегда был неравнодушен к живописи. Он вытянул палец и стал водить им по контуру фигуры. Кожа пальца терлась о картон, издавая шероховатый звук.

— Вам нравится эта картинка? — спросил нас ветеринар.

Потом он высыпал оставшиеся сигары и протянул коробку Джонзу. Слишком удивленные этой неожиданностью, чтобы его поблагодарить, мы выскочили из комнаты.

Пробежав немного по улице и остановившись, чтобы еще раз полюбоваться женщиной, мы открыли коробку и вдохнули запах табака.

— Она пахнет воспоминаниями, — сказала я.

— А вот, — сказал Джонз, — и воспоминание. — И он снял со своей рубашки несколько черных шерстинок и заключил их внутри картонных границ. — Теперь ты, — добавил он. Минуту или две я растягивала ткань своей одежды и в конце концов нашла жесткий щенячий усик. Я положила его на дно коробки с таким же благоговением, с каким священник в церкви Святой Марии выкладывал облатки.

Интересно, если бы я стала рыться в коробке с воспоминаниями, нашла бы я там те черные шерстинки и щенячий ус или — по прошествии стольких лет с тех пор, как мы последний раз клали туда что-нибудь, — эти волоски затерялись в спутанном клубке памяти? Не знаю. И нет у меня коробки из-под сигар, чтобы выяснить это, потому что через месяц или два коробка оказалась у Джоны, да так у него и осталась. Не знаю, как это произошло и почему. Просто так случилось. Может быть, потому, что свои воспоминания я храню в голове. Там, где они и должны быть, чтобы делать меня тем, чем я являюсь, и не давать мне забывать об этом.

Три часа спустя кто-то стучит в дверь. Я просыпаюсь на диване, закоченевшая и скорченная, но настолько расслабленная, что едва нахожу силы доковылять до двери и открыть ее. Как только мне удается отодвинуть засов и снять цепочку, Джина, как в мелодраме, бросается в мои объятия. Я ловлю ее и притягиваю к себе ее потерявшееся тельце.

— Я беременна, — сообщает она.

Глава 5

Мне было девять лет, когда мама усадила меня на свою кровать и рассказала о мальчиках и об их «штучках», которые они хотят в меня засунуть. К тому времени о сексе я знала уже... Ну, точно не скажу... Года два или три. И разговор с мамой был неловким и неприятным. Я ерзала, сидя на розовом шерстяном одеяле, и старалась думать о чем-нибудь другом, но мама схватила меня за плечи и встряхнула.

8
{"b":"175428","o":1}