ЛитМир - Электронная Библиотека

– Серой под кожу?

– Дурачок вы. Причем здесь сера под кожу… А они – ведут свои психологические беседы! У человека – типичнейшая вялотекущая шизофрения, бред реформаторства, его лечить надо, а они ему потакают, лясы с ним точат! Невроз, фобия… Я ему на свой страх и риск дал восемь таблеток банального элатрола в день – и через три недели бред у него поблек! А по-вашему, надо было сказать – хрен с ним совсем, я никому не нужен, все пропало?! Теперь, несмотря на все препятствия, я добился возможности лечить своих больных, как я считаю нужным!

Интересно б узнать – кто он (она) таков (такова), с кем дискутирует душепроходец. Ведь не со мною же, тихим прикованным скелетом, обсуждаются эти вопросы жизни.

– Молодое государство; все находится… в движении. Надо как-то спокойней, уверенней относиться к происходящему. Слава Плотников мне пишет: «Качественного отличия степеней подавления свободы, которого мы ждали – не существует: только количественное!..» Английской свободы хватало всему миру, это – образец для всех западных демократий, а ему все мало! Конечно, здесь еще сложнее. Но знаете – я циник-оптимист. Если все говно, то в этом говне лично для меня как-то проще, чем в советском. А будет еще проще – года через два-три.

Верста, стоя в дверях с подносом, корчила мне богопротивные рожи.

Я глядел под стол: у Старчевского – девичьи пальчики на ногах, размер обувки не выше тридцать седьмого! Отдельные, полупрозрачные, с умеренными ноготками, лежали пальчики в открытой сандалии.

Написать раз виденному Плотникову: «Приезжай, помянем»?.. А потом сходим к Муле Старчевскому – он нас бесплатно каким-нибудь инсулинчиком накачает, и поблекнет наш бред, Плотников.

«Дорогой Святослав, я Вас почти не знаю, и Вы меня, вероятно, не помните. Я дружилс Вашей знакомой, а она почему-то повесилась. Это произвело на меня чрезвычайно тяжелое впечатление.

Уважающий Вас Виктор».

Верста распространила чашки по столу. Старчевский уже потрагивал ложечкой сахар.

«Судебная медицина». Раздел «Учение о смерти». Мозг превращается в грязно-зеленую маркую массу, на правой голени – гнилостная сеть, кожа почернела и подсохла, отстает лоскутьями, а женскому чреву предстоят так называемые посмертные роды.

Здравствуй, Анечка, как отдыхалось тебе на Вечном Курорте – между Эли Машияхом и Нисимом Атиэ; как грелось в приблудных солдатских носках из серой крученой шерсти, как плясалось в новом платье и с платиновой цепочкой на правой голени без гнилостной сети, как тебе купалось – всегда у бережка, москвички плавать, дуры, не умеют. Поедем с тобой для начала на Мертвое море, там проще плавать научиться: вода держит… Давай так: жду тебя в двенадцать у Дамасских Ворот – пойдем в «Иерусалимские сласти», поедим песочных пирожков с финиками и фисташками, а оттуда, если не устанешь, пойдем в Гефсиманию, потреплемся по-русски с монашками: арабки, а свободно владеют. К семи-полвосьмого пойдет транспорт, сядем, Анечка, в комфортабельный ЗИМ.

– …Вот отсутствие транспорта по субботам – это как раз чистейшая фикция. У меня есть машина – и я еду, не позволяю, чтобы меня насильственно обращали в иудаизм. В Америке по субботам в синагоги на машинах ездят – ну и что? Ничего. Зато бедный Виктор должен быть правоверным поневоле. Потому он и сидит столь мрачно-ступорозный. Вы же знаете все психиатрические термины, так? Вроде «серы под кожу». Иногда, кстати, ничего другого и невозможно применить… Когда хирурги вас кромсают ножами, вы на них не сердитесь, Виктор?! Да… Отсюда элементы религиозного засилья. Читали, они камни бросают в машины? Это можно. Если ничего не делать всю неделю, только комментировать Талмуд, то в субботу можно и дома посидеть, отдохнуть. А я работаю как проклятый – и в субботу могу себе позволить съездить к друзьям, к морю. Да, Таечка? Что вы на это скажете?

– Ничего, Муля, не скажу. Спросите у Вити.

Верста мне этот талмудический вечерок простит не раньше, чем через полтора часа…

Старчевский допил кофе до уровня нижнего лепестка тюльпанной грозди, изображенной на чашке.

– Виктор, вас подвезти до Центральной автобусной? – стал собираться, стал уходить…

– Верста, привет, – сказал я.

– До встречи, Таечка, милая, – сказал Старчевский.

– Приезжайте, Муля, – сказала Верста.

Мы поехали в Ялту.

Через три четверти часа я вернулся к Версте, истратив на такси последнюю сотню – автобусы не ходили.

– Ты совсем обалдел.

– Я так понимаю, ты желаешь сказать, что надо было мне остаться и дать твоему товарищу-психиатру возможность поговорить с остальными общими товарищами и друзьями о том, с кем ты спишь.

– Витька, не надо врать, противно! Ты же уехал из-за себя, а не из-за меня. Тебе забить, кто и что про меня скажет! Это ты, блядь, не хотел, чтобы Муля знал, где ты ночуешь!! Ты же гордый, ты суровый, ты скрытный, твоя жизнь – загадка для человечества!.. Скажи, зачем ты постоянно врешь, причем по пустякам? Ни в чем серьезном соврать не можешь, а по мелочам – врешь?.. Признайся хоть мне, почему ты никому не говоришь, что с Анькой случилось?! И мне не разрешаешь под страхом замочиловки! Это ж безумие.

– …Спи, Верста, спи, тупая ты, как я не знаю что, спи, чего ты плачешь, что я тебе сделал, я просто так – пошутил, я ему не хотел говорить, что Анька умерла, а этому Плотникову я сам завтра напишу, ну не буду же я сейчас вставать и письма писать, у меня руки не двигаются, ну перестань, я тебе серьезно говорю – перестань, давай-давай, повернись на правый бок – дам овса тебе мешок, приходи к нам, тетя-кошка, нашу мышку покачать. Ты, Верста, пойми: Анька меня несколько раз просила никому ничего о ней не рассказывать…

Вся подушка была вывожена в мокром, разведенном слезами Версты сигаретном пепле, одеяло комом выпирало из пододеяльника, а Верста рыдала и рыдала – столь горько, что я вылетел прыжком из постели – хрястнула под пяткой спичечница – и, прижимая ладонью к ребрам онемелое от грохота сердце, рявкнул:

– Заткнись, гадина!!!

И Верста, длиннючая, Коломенская, воздвиглась на кровати, трясясь крошечными дряблыми молочными железками, головой чуть ли не под потолок, удвоилась черною тенью:

– Пошел вон, подонок, сука, жиртрест…

Жиртрест,не чуяный двадцать лет без малого, мгновенно насел на меня раскаленным конусом – с головы до ног, – и я заплакал, бросился на Версту, повалил, смешав с одеялом, придавил кучу всем своим жиртрестом, отыскал личико Версты, сдавил по ушам руками и стал мыть языком, вылизывать, захлебываясь нашими общими слезами и соплями. Верста ворочались, поджимала ноги – а через десять минут сомлела…

– Откуда ты знаешь это слово?

– Какое?

– Жиртрест.

– Ты обиделся, да? Не надо, хорошо? Ты очень красивый.

– Нет, не обиделся. Откуда ты знаешь слово? Ты ж еще маленькая, даже когда я в школе учился, так уже почти никто не говорил.

– Братик мой старший научил – мне было лет шесть, а я помню… Видишь, я тоже гениальная, вроде тебя.

– Ты одна гениальная, а я мудак.

– Витька, тебе Россия снится?

– Верста, объясни мне одну вещь: почему тебе все можно – и мистика, и сновидения, и все такое прочее, – а мне ничего нельзя?

– Мне снилось, что я приехала в Ленинград и звоню с вокзала папе… В смысле, хочу позвонить, а у меня только тутошние монетки, а двушек нет. И я боюсь попросить, чтобы не узнали, кто я такая… К чему бы это.

– К дождю.

– Опять не хочешь говорить! Ты же знаешь.

– Я только насчет себя знаю.

Пять часов утра. Сидит Верста на постели, коленями подбородок подпирает; шею Версте сгибать почти не приходится. Вот и еще одну ночь я хитро перебыл, обманул Анечку с Верстою: первая не пришла ко мне по холмам, вторая – не заснула.

Ни слова правды никому и никогда… А днем – посплю.

Еще бы хоть сколько-нибудь да вот так перебыть.

– Зачем ты это все устроил вчера?

– Верста, ты же знаешь, что я ради красного словца продам мать и отца. А ради Красной Шапочки продам Дюймовочку.

57
{"b":"175434","o":1}