ЛитМир - Электронная Библиотека

– Ок, – улыбнулся Иван и пошел забирать вещи из шкафчика.

В душевой его попытались избить сборники, но то, что он не мог сделать на ковре, в реальной жизни получалось гораздо лучше. Весь белый кафель от пола до потолка был забрызган кровью, как будто в душевой всю неделю резали баранов. Избить пытались за тот же ум, о котором говорил Палыч, плюс за жидовское происхождение.

– Узбек я, – сказал на прощание односборникам Иван… – А вы – звери!

Палыч долго не мог простить Ивану той драки, так как ученик покалечил пятерых основных борцов за неделю до матча с грузинами. Было много оргвыводов для Косоротого. Но втайне Палыч гордился воспитанником, которому Господь отсыпал столько физической силы. Только напрасно расщедрился…

Ах, какое затертое воспоминание! Но он умел его вызывать. Вспоминал старика в длинном, до колен, сюртуке коричневого цвета и такого же цвета штанах. Поверх сюртука – затертый, когда-то белый жилет из овечьей шерсти. На ногах сапоги стоптанные, всегда в желтой пыли.

Лица Иван почти не помнил, верхнюю часть только – светлые глаза за очками с одной дужкой. Вместо второй имелась веревочка. Зато он хорошо помнил затылок старика. Совершенно седые волосы, короткие и колючие. Он помнил прикосновение к этим волосам.

Этот старик был дедом Ивана.

Родителей он вообще не помнил и до двадцати лет никогда о них не думал. Иван души не чаял в своей приемной матери, которая всю жизнь пыталась воспитать киргизского отпрыска еврейским ребенком.

Она часто корила мужа, что тот, привезя мальчонку из командировки, еще там, в Кабуле, записал его Иваном.

– А чем Изя плохо? – вскидывала руки.

– А чем – Иван? – парировал Диоген Ласкин. – Ты знаешь, сколько я Иванов там похоронил? И еще я в Кабуле местного ребенка еврейским именем запишу! Да меня бы там!..

– Сам с идиотским именем всю жизнь живешь! – не унималась Роза Натановна, супруга военврача. – Теперь мальчику жизнь портишь!

– Чем же? – злился глава семьи.

– А если мальчик захочет вернуться на историческую родину?

– В Афганистан?

– На историческую! – Роза Натановна злилась и нарочно сыпала в котлетный фарш побольше восточных приправ, зная, что супруга после них три дня пучит. У каждого свое оружие.

Диоген Маркович хотел послать Розу Натановну грязно, но он никогда не позволял себе сделать это в реальности, лишь желание имел. Женщину, посланную ему Господом, осквернить грязным словом хирург не мог. Легче было умереть…

Он помнил, как дед сажал его в плетеную сумку, потом пристраивал эту сумку себе за плечи и нес мальчишку по горам. Отсюда и воспоминания о затылке с колючими волосами. Еще голова деда пахла кислым козьим сыром.

У деда имелось ружье. Он носил его на левом плече, и во время долгих переходов мальчишка трогал пальчиками затвор.

Когда хотелось пи́сать, он пускал струйку прямо деду на спину. Старик не возражал, просто продолжал идти. Как ишак шел, медленно, в одном ритме.

Приходило время, и дед сам мочился с какой-нибудь скалы, в ущелье. Запускал солнечную струю в пространство. Он оправлял штаны, а струя все летела и летела, потеряв с человеком связь.

Какой большой мир, решил для себя мальчик.

Дед редко говорил. Даже когда малыш плакал, пугаясь грозы с ее гневными огненосными молниями, дед просто гладил внука по обритой налысо голове.

Мальчик чуть подрос, и дед начал называть его Исламом.

Ислам понял, что его дед охотник. Старик стрелял горных козлов и людей.

Козлов они с внуком ели, часть козлятины и одежду мертвецов меняли на боеприпасы и соль. На убитых людей внимания не обращали, дед просто снимал с них одежду. Ислам не любил голых мертвецов, но деда о его делах не спрашивал. Да и мал был.

Еще Иван помнил, как они с дедом чуть не замерзли, задержавшись в пути. Дед еле волочил ногами по замерзшей дороге, а мальчонка за его спиной засыпал морозным сном, подав уже закоченевшую ладошку Всевышнему.

А потом они наткнулись на мертвого верблюда. Дед радовался, тыча сухим пальцем, показывая на погасшие глаза животного:

– Умер в нем огонь!

Это было их спасение. Старик вытащил из-под полы зимнего халата кривой нож, встал перед мертвым верблюдом на колени, шепнул что-то и вспорол ему брюхо. Когда он выгреб из животного внутренности, то заставил внука залезть в опустошенное чрево. В пустом брюхе оказалось тепло, как летом, и пахло по-домашнему вкусно. Заполз внутрь и дед. Проткнув верблюжий пузырь, дед напоил Ислама и сам напился. Сухой рукой он обнял внука, и они заснули.

Ему было года три, когда дед впервые с ним заговорил. Поддерживая огонь, разложенный между камней, старик рассказал о важности огня.

– Есть огонь, – показал он на костер. – Есть жизнь, – обвел руками небосвод.

– Да, – согласился внук. – Без огня холодно и невозможно приготовить еду.

– Огонь не только в костре или очаге, – продолжил дед. – Огонь во всем. В небе, в глазах коня, в ружье, драгоценном камне… Но самое главное – огонь живет в человеческом сердце.

– И в моем?

– Да, Ислам. И в твоем. Правда, никто не знает, сколь силен огонь в его сердце!

– И ты не знаешь?

– И я… Только после смерти мы узнаем про силу нашего огня.

– Долго ждать, – расстроился мальчик.

– Кому как.

Дед замолчал после этого разговора месяца на два.

Ислам и сам разговоры не заводил. Все думал об огне.

Когда дед засыпал, предварительно подкинув в костер собранный по пути навоз, Ислам долго вглядывался в играющие языки пламени. Он проносил через них ладошку и улыбался оттого, что не обжегся. Иногда плевал в огонь. Тот лишь слега шипел от мальчишеской проказы. Однажды Ислам пописал в костер, и дед проснулся от вони.

– Нельзя мочиться в огонь! – сказал он грозно и вновь заснул.

Ислам вытаскивал из пламени горящие ветки саксаула и сбрасывал их в ночное ущелье, глядя, как огонь по пути в бездну ударяется о скалы и умирает, рассыпаясь тысячами искр.

Если во мне огонь, думал Ислам, и я так же полечу вниз, то и во мне огонь погибнет.

Мальчик засыпал, и ему снилось, как дед охотился.

Иногда старик вдруг застывал на почти отвесной скале, смотрел куда-то совсем далеко, где Ислам и вовсе не мог ничего разглядеть, осторожно снимал с плеча ружье, поднимал его к плечу, целился… Мальчик давно не боялся звука выстрелов. Он утирал лицо от пороховой копоти и знал, что дед никогда не промахивается. После выстрелов дед на диво ловко перескакивал со скалы на скалу, отыскивая добычу. Если козел был еще жив, то дед выхватывал кривой нож и перерезал животному горло. В подставленный граненый стаканчик стекала горячая кровь. Дед ее выпивал залпом, а потом протягивал посуду с кровью Исламу. Мальчишка очень любил ее ни с чем не сравнимый вкус. Ему казалось, что его жилы переполняет огонь. Только он не ведал, что с этим огнем делать. Какое применение отыскать беспокойной энергии, так иногда мучавшей его.

Когда дед стрелял в человека и тот не сразу умирал, старик ножом не пользовался, просто тратил еще одну пулю. Пускал ее в голову жертве.

– Почему ты не достаешь свой стаканчик?

– Человек не пьет кровь человека, – отвечал дед. – Нельзя.

Слова деда для Ислама были истиной. Он не задавался лишними вопросами, просто кивал, показывая, что принял новое условие жизни.

А потом Ислам научился ладить с огнем. Он запросто помещал в трещащее пламя детские ручки и ворошил ими угольки. Правда, огонь быстро затухал, а мерзнущий дед удивлялся, как быстро прогорает топливо.

Перед самой весной им повезло. Дед застрелил двух козлов и четырех людей. Освежевал животных, сложив мясо в сумки, раздел прохожих, сняв у одного мертвяка с фуфайки красивую звездочку, и сказал Исламу, что они идут в кишлак запасаться всем необходимым.

– Может, новое ружье удастся купить, – предположил дед.

В больших кишлаках Ислам никогда еще не бывал. Ехал на закорках у деда и глазел на нескончаемое количество домов. И всюду люди.

9
{"b":"175435","o":1}