ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Приближалась полночь двадцать второго июня. Глухо и страшно стонали стены церкви, хоть и попривык за две недели к этим стокам председатель ГРОМа, а нет-нет да и у него мурашками покрывалось тело и волосы становились дыбом, когда особо жуткий возглас вырывался из пасти зверя в получеловеческом образе, что стоял рядом с аналоем, или взгляд встречался с чьими-то кроваво-пронзительными глазами, вмурованными в древние кирпичи стен.

Сердце замирало. Все нечистые были уже связаны одной веревкой, конец которой держал у себя в руке начальник ГРОМа, но без недобежкинского кнута, о котором говорила Пелагея Ивановна, с нечистой силой было не справиться, Впрочем, в своих веревках Дюков был уверен — если и не удастся загнать всех бесов под землю, то хотя бы удержать их еще пяток лет на привязи он сможет, а это потруднее, чем вязать рецидивистов, хотя многие из них бывают хитрее всякого черта.

Энтузиаст веревки догрыз последний сухарик и для проверки самочувствия пнул Гуго Карловича, который захрюкал, как боров, провизжал что-то нечленораздельное вроде того, что он еще подведет майора под трибунал и из-под земли его достанет, но, получив еще пинок, успокоился.

— Эх, Маркелыч, Маркелыч! — сокрушенно вздохнул бывший участковый, взглядывая на часы. — Видно вы с Волохиным не смогли достать кнут, а может, и самих вас нет на белом свете, И Ваня Ярных с Колесовым что-то не идут, чтобы на полчаса подменить меня, как обычно.

Вдруг послышались знакомые шаги, и в лунном свете возник доблестный сапожник, так и не привыкший глядеть в этой церкви на окружающую его со всех сторон нечисть по-милицейски смело.

— Михаил Павлович, того, полдвенадцатого! Колесов сломался, говорит, что только за счет машинного масла держался, а вчера у него последняя канистра кончилась. Хоть стреляй меня, Ваня, говорит, а если сапоги машинным маслом не смажу, не могу в эту церковь войти, дух захватывает, боюсь.

Опальный майор понимающе кивнул, даже не всякий громовец мог перенести такое соседство, вот и Ваня Ярных, как ни крепился, а больше получаса не мог находиться в этой церкви.

— Михаил Павлович, как ты думаешь, прилетят Побожий с Волохиньм до двенадцати, а то я немного сомневаюсь, что мы с тобой вдвоем управимся, когда эти твари оживать начнут? — он кивнул на волосатое чудовище, что, скосив глаза, смотрело на них, подпирая головой купол.

Председатель ГРОМа передал Ярных конец веревки и встал, чтобы размять кости и затекшие ноги.

— Нельзя нам, Иван Петрович, сомневаться! Хома Брут, на что герой был, не нам чета, а, видишь ты, в самый последний момент усомнился и сам чуть не погиб и бесов этих недогубил.

Майор вышел на свежий воздух, хотя воздух, пропитанный гнилостными растениями, мутил душу, но все же какие-то отдельные ветерки пробивались и в это испоганенное место.

Дюков справил свою естественную надобность, которую не мог отправлять в бывшем храме, пусть даже он и был испоганен присутствием нечистой силы, и с беспокойством посмотрел ка часы. Было уже без четверти двенадцать. Он стал расстилать на поляне перед церковью огромную сеть, сплетенную теми самыми «ахиллессовыми» и «свято-сергиевыми» узлами. Особенно ярко вспомнилась жена, о которой он не забывал ни минуты.

— Прощай, Вера! Как-то ты там? Что-то я волнуюсь, как при задержании первого рецидивиста. Ну да ладно, пора, будем действовать вдвоем с Ярных. Больше ждать нельзя, а то бесы перехватят инициативу! — сказал он и, переломив сухой прут, направился к развалинам церкви, но тут прямо с неба раздался торопливый голос:

— Вот и мы, не ругай нас, Михаил Павлович! Все-таки, слава Богу, успели! — прямо перед церковными вратами приземлились на венике Побожий с Волохиным, все еще одетые в апельсиновые буддийские одежды. — Двое суток летели над Индийским океаном, над горами-реками, будь неладен этот Недобежкин, к каким-то полуиндусам на Шриеву Ланку забрался.

— Дал он вам кнут? — сразу охрипшим голосом спросил Дюков, обнимая стариков.

— Дал, и раковина у нас. Неплохим малым оказался этот рецидивист Недобежкин, — торопливо успокоил председателя ГРОМа Маркелыч.

Волохин меж тем на правах автомеханика спрятал веник в футляр и они втроем побежали в церковь.

Едва успел Дюков передать веревку из рук Ярных Побожему, как церковь начала раскачиваться, треща и содрогаясь. Дюков содрал мешок с Вия, и Побожий прыгнул на него, как на коня, вдев ноги в стремена, запасливо притороченные дальновидным председателем ГРОМа. Гуго Карлович встал на дыбы, пытаясь сбросить седока со своей горбатой спины, но Маркелыч огрел его кнутом, и тот, пританцовывая, засеменил копытами в депутатских лакированных штиблетах.

— Труби, Волохин! — закричал старик.

Волохин, выбежав из церкви, затрубил в раковину, найденную в пагоде на Шри-Ланке, церковь закачалась и рухнула. Среди развалин невредимыми стояли три громовца, держа на веревке стадо невиданных чудовищ. На трубный глас этой раковины, словно мотыльки на огонь, со всего света начали слетаться полчища всех мыслимых и немыслимых бесов и падать в растянутую на поляне сеть. И тут нашлась работа для всех четверых громовцев. Самых прытких они угощали своими дубинами, и даже сначала робевший Ваня Ярных вскоре, как заправскнй Алеша Попович, ловко орудовал своей сапожной лапой, усмирял то вурдалаков, то оборотней, а одному дракуле так засветил в лоб, что у того не только искры посыпались из глаз, прежде чем он свалился в общую кучу, но даже из ушей выросли рога.

Волохин трубил не переставая, но дождь нечистых прекратился, и наконец упал последний не то бесенок, не то оборотень, а может просто мелкий представитель командно-административной системы, по ошибке подхваченный ветром, он был в шляпе и галстуке, с «дипломатом» в руках и озирался сквозь очки в золотой оправе такими близоруко-интеллигентскими глазами, что Волохин недоуменно крикнул:

— Гражданин, а вы как сюда попали?

Но Маркелыч понимающе приласкал золотоочкарика по шляпе клюкой, и тот сразу же показал звериные клики и покрылся шерстью.

— Все вроде бы! — крикнул покрасневший от натуги трубач, когда с неба свалилась упирающаяся помелом Агафья.

Глава 18

НИТЬ ЭЛЕОНОРЫ

Вернувшись в свой номер, Недобежкин нашел на столе записку следующего содержания:

«Дорогой Аркадий Михайлович! Вопросы чести моей и одной дамы, имя которой я умолчу, не позволяют мне находиться в одноименной с ней компании. Поэтому я, как благородный человек и будущий артист кино, до тех пор, пока она будет составлять Ваше окружение, не считаю себя вправе травмировать ее нежную душу своим присутствием, так как я по отношению к ней показал себя малодушным подлецом, не способным на истинную любовь, которая выше любых недостатков.

Обо мне не беспокойтесь. Тот чек на сто тысяч долларов, что Вы мне презентовали за секундантство в Лос-Анджелесе, поможет мне сделать первые шаги в Голливуде, куда я улетаю первым же рейсом. Будьте счастливы с алмазно-бриллиантовой Элеонорой Константиновной. Агафье Ермолаевне передайте, что я оказался подлецом и предал ее доверие. Нет, лучше ничего не передавайте.

Ваш покорный слуга навеки Витя Шелковников».

Из записки следовало, что его юный друг пережил таинственную драму любовного разочарования и вынужден скрыться в неизвестном направлении, то ли боясь преследования своей возлюбленной, то ли терзаясь мухами совести. Впрочем, Недобежкин был уверен, что его секундант не пропадет в Америке, однако лишиться такого верного слуги в незнакомой стране было довольно неприятно, и если бы не эйфория любви, которая захватила все его чувства и мысли, он бы сально огорчился.

Прошла уже неделя, как они с Элеонорой гостили ка райском острове Каждый день делал их встречи все горячее, но та близость, которая должка была наступить с минуты ка минуту, не наступала уже вторую неделю. Каждое утро аспирант-чемпион просыпался с предчувствием необыкновенного блаженства, которое однажды пережил в Архангельском и которое должно было вот-вот вознести его на седьмое небо. Он восхищался умением Элеоноры доводить его до сумасшествия. Его возлюбленная словно бы играла с ним в одной ей известную азартную игру, в которой постоянно проигрывала и каждый раз, чтобы не расплачиваться, удваивала ставки. Аркадии мог бы обвинить Элеонору в мошенничестве, если бы не горы наличности в виде того восторга, который он все больше и больше испытывал в ее присутствии.

42
{"b":"175443","o":1}