ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Так что если в Талмуде кто-то и высмеивается, то это не мудрый рабби, а глупец и невежда, который не может усвоить законы религии. Нееврею такая твердая позиция может показаться жестокой по отношению к духовно слабым людям; однако эта твердость была одной из предпосылок выживания народа.

Для евреев было очень важно, чтобы и в изгнании у них всегда сохранялся ведущий слой ученых людей. Этих людей не просто почитали; слой этот сознательно культивировали с помощью соответствующей политики в сфере брачных отношений. Дети ученых заключали браки в основном между собой, а кроме того, ученые отбирали из народа все маломальски приметные дарования и принимали их — через институт брака — в свою среду. Для богатых же, чье богатство само по себе не заслуживало большого внимания, была большая честь, если им удавалось принять в семью, в качестве зятя, образованного и одаренного молодого человека. Поэтому брак, заключаемый с помощью посредников (шадхенов), брак, над которым столько смеялись позже, в Новое время, в эпоху свободомыслия, в Средние века нигде не подвергался осуждению и осмеянию. Да и посредничество в те времена (в отличие от Нового времени) не рассматривалось как способ добывания денег.

В Талмуде высмеиваются и еретики, которые позже, в Новое время, привлекали к себе симпатии острословов. Кроме того, уже в Талмуде был образ, который как две капли воды похож на Тиля Уленшпигеля: это Рабба-Бар-бар-Хана.

Настоящее половодье анекдотов и острот начинается у евреев Центральной и Восточной Европы на раннем этапе Нового времени. По-прежнему ни одна из этих острот не посягает на законы, предписываемые религией. Да, рассказчики нередко отваживаются на критику жестокого мира, жертвой которого евреи становятся снова и снова. И не важно, что даже жестокость эта — выражение Божьей воли, как, в конце концов, все, что в этом мире происходит.

Если страдания становятся совсем невыносимыми, верующие евреи находят спасение не в остроумии, а в мистике. Твердые, бедуинского склада евреи — так называемые южные евреи — создали в позднем Средневековье математически структурированную Каббалу; «мягкие» восточноевропейские евреи в XVIII веке на Украине пошли в сторону мистики — мистики смирения, которая и составляет суть хасидизма.

Мы уже говорили, что еврейская мистика, и в первом, и во втором ее варианте, ищет путь к спасению в русле коллективного бытия. Обе ее формы, столь непохожие одна на другую, опираются на талмудическую теорию о «хевлей машиах», приходе Мессии: событие это должно предшествовать окончанию времен. В соответствии с этим краеугольным камнем еврейской религиозности и еврейского мироощущения страдание — не бессмысленно: оно есть условие спасения, условие, без которого явление Мессии невозможно. Это убеждение настолько определяет все мировосприятие евреев, что любые испытания, которые на них обрушиваются, даже гитлеровский геноцид, верующие евреи тоже называли, ничтоже сумняшеся, «хевлей машиах».

Если вынести эту общую черту за скобки, то едва ли можно представить себе большее различие, чем то, которое существует между Каббалой и хасидизмом. В методическом плане Каббала опирается на тот факт, что в ивритской письменности буквы и цифры идентичны. Каббалист вычисляет числовое значение особенно важных мест Библии, затем, производя различные операции с полученным результатом, пытается раскрыть конечные тайны мироздания.

К подобной головоломной акробатике ума хасидизм восточноевропейских евреев никакого отношения не имеет. Хасиды, в отличие от каббалистов Андалузии и Южной Франции, не связаны своим происхождением с хозяйственной и духовной элитой еврейского народа. Первые хасиды были скорее маленькие люди, бедняки, потомки тех, кто выжил после страшных погромов, произведенных по указанию гетмана Хмельницкого на Украине в XVIII веке. Эти погромы едва ли не до основания уничтожили образованный стой евреев — по той простой причине, что этот слой представлял одно целое со слоем финансовым. Так что те, кто выжил, представляли собой нищий пролетариат, не обладающий особыми способностями и желанием углубляться в лабиринты умозаключений Талмуда или в каббалистические спекуляции. Эти люди, беспомощные, влачившие полуголодное существование, нуждались прежде всего в моральной поддержке, которую они искали — и находили — у рабби-чудотворцев, цадиков (цадик — праведник, святой). Можно сказать, что это явление того же порядка, что и, в прежние времена, переход бедных и необразованных евреев в христианство.

Первые цадики, наивные и простодушные, вместе с их последователями, верящими в чудеса (хотя сама по себе эта вера была какой угодно, только не смешной), и стали излюбленным объектом ядовитых острот образованных миснагедов (противников хасидизма). Насмешки лишь росли по мере того, как хасидизм постепенно утрачивал свою чистоту, а «трон» цадика становился наследуемым, переходя часто к сыну или зятю, которые сознательно использовали суеверность паствы для собственного обогащения.

Конечно, каббалистический метод толкования священных текстов тоже служил благодарным предметом для еврейского остроумия. Только при этом нужно заметить, что остроты из этой области очень трудно перевести так, чтобы они были понятны и тем, кто не сведущ в иудаистике. Однако некоторые примеры такого рода в этот сборник включены.

Путь от туманной легенды до язвительной остроты или анекдота сам по себе довольно велик. Тем не менее оба эти феномена, анекдот и легенда, принадлежат исключительно к духовной сфере восточноевропейского еврейства, образуя как бы полярные точки, между которыми простирается его духовная и душевная жизнь. И чем ближе мы подходим к нашему времени, тем чаще случается, что наивная легенда переходит в горькую насмешку, хотя и не превращается явно в анекдот. Один пример:

Бедный ребе отдает бездельнику последние копейки.

— Зачем ты отдаешь наши последние деньги такому человеку? — кричит ребецн (жена раввина).

— Если Бог проявил свою любовь, подарив ему жизнь, — говорит ребе, — то как я могу не любить его и не давать ему деньги?

Уже в этой, исходной, форме легенды избыточность смирения и самопожертвования заставляет насторожиться. Однако полнокровная и острая критика такой позиции становится вполне очевидной, только когда легенда трансформировалась в современный анекдот. Теперь раввин отвечает:

— По-твоему, я должен быть более разборчивым, чем

Бог? Посмотри, кому Он дает деньги!

Но разумеется, старое еврейское остроумие берет под прицел не только каббалу и хасидизм. Так, существует бесчисленное количество острот и анекдотов про бедных иешиве-бохеров, студентов-талмудистов, которые как будущие ученые-богословы пользуются особым вниманием в общине. Их регулярно приглашают в еврейские дома на обеды, и многие из них становятся обузой для хозяев из-за своей наглости и прожорливости. Для жителей городов и местечек они были порой настоящим кошмаром — точно так же, как бродячие студенты-теологи нееврейского мира в Средневековье.

В многочисленных остротах высмеиваются профессиональные умственные сдвиги еврейских кучеров, торговцев, ремесленников, шинкарей. Объектом насмешки становится богатый скряга и, одновременно с ним, бедный попрошайка, который в традиционном еврейском мире действительно может стать очень назойливым. Моисеевы законы не просто провозглашают любовь к ближнему в общей и, следовательно, не слишком обязывающей форме, но точно предписывают, что полагается вдовам, мудрецам, беднякам, всем, кто обделен судьбой. Строгие социальные законы, закрепленные традицией, не только дают просителю возможность одолевать попрошайничеством состоятельного единоверца, но и прямо поощряют к этому.

Уже в старинном еврейском остроумии высмеивается не столько жестокий мир в целом, сколько отдельные его типажи: помещики, мужики, грубые полицейские, безжалостные военные. Кроме того, есть много старинных анекдотов на тему споров между раввинами и священнослужителями-христианами, из которых конечно же победителем всегда выходит раввин. Подобные споры в Средневековье действительно были в порядке вещей, и часто раввины в самом деле превосходили священников и по эрудиции, и по уровню духовной зрелости. Вот только побеждать они не побеждали, так как им запрещалось использовать свои знания в диспутах. И, кроме того, иногда они противостояли своим бывшим единоверцам, принявшим крещение, которые, естественно, были столь же осведомлены в Талмуде, как и они сами.

4
{"b":"175444","o":1}