ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Наталья (нервно ходит по просцениуму, между столом и сервантом). Если ты приносишь деньги в дом…

Валерий. Наташ, не надо.

Наталья. …это не значит, что все остальное тебя не касается! Парень скоро жену в дом приведет! Вроде этой Насти! Или найдет другую шлюшку!

Валерий (потянувшись, машинально берет столовый нож, начинает крутить в руках). Почему обязательно шлюшку? И потом: рано ему еще. Хороший парень, напрасно ты… Ну, слегка разгильдяй. А кто в его возрасте уже определился с профессией?

Снаружи, в невидимой машине, добавляют громкость. Видимо, владелец скрашивает себе возню с ремонтом. Назойливое «Ай-яй-яй, убили негра, суки, замочили…» лезет в уши, заставляя ссорящихся людей говорить еще громче, перекрикивая музыку.

Верхний свет становится тусклым, будто в люстре погасли две лампочки из пяти.

Фигуры людей больше похожи на тени.

Наталья. Я! Я определилась! Я всегда знала, что хочу на филфак!

Валерий (заводясь). А толку? Ну, закончила. Ну, сидишь редактором за гроши. Великая победа!

Наталья. Я пишу! Я творческий работник!

Валерий. Да ладно! Пишет она… Ах, Наташенька, вот наброски Остапа Ибрагимовича «Как я бросил пить и стал депутатом!». Сделайте из них приличный мемуарчик к восьмому января! Творческий работник!

Наталья (резко останавливаясь). Какая же ты все-таки сволочь! Нет, какая же…

Света почти нет.

Блестит нож, вертясь в пальцах Валерия.

Очень громко: «Ай-яй-яй, убили негра…»

6

Когда Наташка наконец скисла, я обнаружил, что кручу в пальцах нож. Столовый. С прожженной ручкой из пластмассы. Очень даже недурственно кручу. Для такого колчерука, как я, разумеется. Лезвие подмигнуло солнечным (верней, электролампочным) зайчиком, напомнив давний эпизод, когда в ТЮЗе ставили Эдлиса, «Жажду над ручьем». О Франсуа Вийоне. Я тогда шабашил на полставки: фонограмму под заказ монтировал, а потом сидел на музыке. Это сейчас компакт-диск ткнул, и всех делов, а тогда ленту «Свема» ножничками, да ракорды цветные вклей, да следи, чтоб старенький «Юпитер» не зажевал в самый ответственный…

Премьера. Скучаю в будке за пультом. Сцена – как на ладони, зал тоже. Бью баклуши: знай-снимай с паузы, крути громкость, микшируй и снова вовремя на паузу ставь. Главное – не промахнуться. Мне их главный так и сказал перед началом: «Промахнешься – убью». И про сверхзадачу плести начал. А я его на хрен послал. Убьет он меня, Немирович драный, если я их бодягу наизусть знаю! Плюс партитурка рядышком, с ключевыми репликами. В общем, голый робот. И надо же: в зубах давно навязло, на генералках волком от тоски выл – а увлекся, как малолетка в первой кровати.

Одна из самых удачных сцен. Когда Франсуа в исполнении истерика Артема Тарасюка достал всех и банда собралась его резать. Рыжебородый статист первым выхватывает нож. Красиво – черный плащ крылом взлетает вверх, и из этого крыла (руки не видно!) прямо в луч прожектора высверкивает лезвие. Рыжебородый медленно идет на Артемку, крутя порхающий в пальцах нож – с виду жуткий тесак, а может, и не только с виду, я их режиссера знаю, он же фанат, он пропустит… Тарасюк пятится к рампе. Сейчас главарь банды должен схватить заранее поставленную у задника бочку и с ревом швырнуть ее в братву. Только главарь отчего-то запаздывает. Артемка у самой рампы, дальше отступать некуда. Еще шаг, жест, миг – и нож рыжебородого войдет ему в грудь. Ну же!.. Смесь ужаса и восторга. Взлетает мрачное крещендо «Чаконы» Ганса Найзидлера, с «подписанной» сзади грозой – рука машинально выводит громкость на максимум. Я там, в зале, со всеми, я смотрю, как впервые, я жду катарсиса…

Краем глаза замечаю: покраснев от натуги, главарь на арьерсцене с усилием вырывает над головой бочку. Юрка Литвин, бывший морской пехотинец, похож сейчас на Верещагина из «Белого солнца пустыни». Ваше благородие, госпожа Удача… Зачем пуп рвать, она ж пустая?! Рев главаря заглушает музыку к едрене фене, лютни не слышно, «Чакона» сдохла, одна гроза огрызается хриплым лаем грома. «Кореша», включая рыжебородого, шарахаются врассыпную, тараканами от хозяйского тапка. Перед рампой с грохотом разлетается в щепки бочка, из нее – чертова уйма песка… часть просыпается в зал, на ноги первому ряду…

Овации. Зал рукоплещет. Я – тоже, даже не заметив, когда успел снять звук и нажать «паузу». Здорово! Но странное чувство не дает покоя, отравляя катарсис. Да, театр. Да, пьеса. И тем не менее трудно отделаться от мысли: если бы рыжебородый все-таки зарезал Тарасюка – катарсис был бы полным! А он мог, я нутром чую – мог бы… Что за чушь в голову лезет?!

После премьеры выяснилось: утром не в меру ретивый пожарник насыпал в бочку-реквизит кучу своего противопожарного песка! Юрка Литвин, хватаясь то за спину, то за живот и ругаясь, как целый взвод морской пехоты, собрался набить пожарнику морду, но не нашел.

А чувство ущербности катарсиса я запомнил, наверное, на всю жизнь.

– …положи ножик, – сказала остывшая Наташка. – Порежешься.

Слушаюсь, мэм.

И этот проклятый сосед, с его машиной, сменил наконец волну. Настройки радио с полминуты ворчали, обнюхивая шкалу, пока из моря звуков не всплыл Михаил Щербаков:

…Неужто разговоры тебя, брат, не пресытили,
Когда весь мир вокруг – актеры,
а мы с тобой – простые зрители,
И кто-то там другой, над сценою,
давно пропел мои слова дрожащие
О том, как я люблю тебя, бесценная,
люблю тебя, дражайшая…

7

Благовещенский собор – понимаю.

Благовещенский базар – не понимаю. Никогда не пойму. Однофамильцы, ясное дело. И похожи: яркие, наляпистые. Наш собор, говорят, на дурном месте построен. То с него кресты валятся, то молния по кумполу шарахнет. Вот и базар: толкотня, гвалт, и никаких тебе благих вестей, кроме навязшего в зубах «Подходи-налетай!». Не люблю я их обоих.

От пищи духа до жрачки брюха – пять минут наискосок.

– Почем кинза?

– Сорок копеек пучок.

– Давай. И петрушки…

Если бы не стиральный порошок, в жизни бы сюда не пошел. Мало ли тихих базаров? Сумской, например. И к дому ближе. И пиво там в кафешке холодное. Темное «Монастырское» пополам со светлым в один бокал. Вобла… Словно отзвук восторженного мата: «Во!.. бла!.» И карман все время придерживать не надо. Зато тут порошок дешевле, м-мать его… Еще на старте семейного бытия подписал для жены шутейную грамоту. Обязуюсь, мол, то да се, менять носки, крутить мясорубку, включая походы на базар раз в неделю. По причине грубой физической силы и отсутствия тачки. Вона чем шутка обернулась…

– В-ва, дарагой, какой гранат! Ц-ц-ц! Счастье, не гранат!

– А уступить?

– Слюшай, мущин, куда уступить?! Зачем уступить! Вах! Обидеть хочешь?!

Ага, обидишь его, вахаббита. Ладно, беру два ядреных счастья. Один лопнул, в трещину кроваво-сочная мякоть прет. Толкаюсь мимо россыпей зелени, мимо штабелей яиц. Мимо желтых кур, бесстыже раздвинувших жирные ляжки. Окорочка, значит. Фламандский натюрморт кисти Ламме Гудзака. Нет, братцы-сестрицы, мне к выходу. Рюкзак на ходу завязал, застегнул, за спину кинул. Ненавижу тяжести в руках таскать. А на спине – милое дело.

Вьючное я животное.

– К-куды прешь?!

Куды надо, туды и пру. Ну, зацепили тебя пряжкой. Ну, смолчи: бывает, мол.

Нет, развякался.

Яблоки-груши на прилавках вдруг показались восковыми. С вмятинами от пальцев нерадивого бутафора. Петрушка с укропом – ткань на проволочках. Абхазец в кепке – плохо загримированный статист. Галдеж – фонограмма, вся в склейках. В косых лучах прожекторов пляшет пыль. Изнанка представления. Показанная зрителю, она разрушает магию.

– …льдь! Сельдь! Малосоленая…

Иду за порошком. Самую здоровую пачку возьму. Чтоб надолго хватило.

6
{"b":"175468","o":1}