ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Фредрик, вы хорошо себя чувствуете?

Йоранссон попытался улыбнуться, но у него не вышло, губы не слушались.

— Нет.

— Мы все уладим.

Начальник откусил бутерброд, приподнял сыр — под ним было что-то зеленое, перец или кружочки огурца.

— Я только что говорил по телефону. Гренс возвращается из Аспсоса. Ему сообщили, что с заключенным по имени Пит Хоффманн нельзя контактировать три, а то и четыре дня.

Йоранссон посмотрел на кусок хлеба. Судорога немного отпустила — он взял хлеб и попробовал снова наполнить пустоту.

— Неспокойно.

— Как?

— Вы спросили, как я себя чувствую. Мне неспокойно. Именно так. Чертовски неспокойно. — Интендант положил сыр на тарелочку, потом швырнул в мусорную корзину. Не попал. Горло, глотка, все пересохло. — Потому, что Хоффманну придется заговорить. И я знаю, чего мне будет стоить заткнуть ему рот.

Они и раньше палили агентов. Мы его не знаем. Бросали агента, когда вопросов становилось слишком много. Мы не сотрудничаем с уголовниками. Отворачивались от него, когда охота уже началась и преступная организация, в которую полиция внедрила своего человека, вела ее по своим правилам.

Но они в первый раз бросали агента в тюрьме, за запертыми дверями, не оставив ему ни шанса на спасение.

Жизнь, смерть.

Все вдруг стало так отчетливо.

— Что вас больше всего тревожит? — Начальник полиции наклонился вперед. — Подумайте как следует, Фредрик. Что вас тревожит? Что будет, если Хоффманн заговорит? Или что будет, если мы начнем действовать?

Йоранссон сидел молча.

— Фредрик, у вас есть выбор?

— Я не знаю.

— У меня есть выбор?

— Я не знаю!

Серебристый термос полетел на пол, когда Йоранссон резко взмахнул рукой. Шеф подождал, потом подобрал термос и посмотрел на того, кому было уже больше нечего сбросить:

— Значит, так, Фредрик. — Он придвинулся ближе. — Мы все делаем правильно. Как будет — так и будет. А мы все делаем правильно. Это так. Мы не допускаем ошибок. Мы поговорим с адвокатом, который представляет интересы тех двоих из «Войтека», которые сейчас отбывают наказание в Аспсосе. Если он решит передать полученную информацию дальше, своим клиентам, если он сделал это уже вчера вечером, мы не можем за это отвечать. И если его клиенты после этого решат разобраться так, как заключенные всегда разбираются со стукачами, — мы за это тоже не можем нести ответственность. — Он больше не придвигался, но все же еще немного приблизил лицо к собеседнику: — Мы можем нести ответственность только за наши собственные действия, не более того.

Из окна был виден Крунубергский парк. Малыши играли в песочнице, две собаки носились, спущенные с поводков, и отказывались слушать хозяев, ждущих с ошейниками в руках. Очаровательный небольшой парк в центре Кунгхольмена, Йоранссон долго его рассматривал. Интенданту редко случалось гулять там. Странно, почему?

— Что будет, если Хоффманн заговорит?

— В смысле?

Йоранссон так и стоял у окна — из приоткрытой форточки шел свежий воздух.

— Вы спросили — что меня больше всего тревожит. Что будет, если Хоффманн заговорит?

Он сдвинул стул немного влево. Теперь ему было видно весь коридор и бильярдный стол; четверо напавших на него притворялись, что играют, исподволь наблюдая на ним. Пит ясно видел: они хотят, чтобы он понял это, он должен знать, что он — вонючий крысеныш, которому некуда бежать; тюрьма — это замкнутая система, стены смыкаются в кольцо, побежишь — и тут же наткнешься на жесткое, и это жесткое ни обойти, ни пройти насквозь. Кароль Томаш стоял ближе всех. Время от времени он поднимал руку, указывал на свои губы и складывал их в слово «stukach».

Паулы больше не существовало.

Пит Хоффманн искал в своей душе место, где сохранилось бы спокойствие. Надо постараться понять, что теперь у него другое задание — выжить.

Они знают.

Должно быть, узнали вчера вечером, ночью. С заключением в тюрьму ничего не меняется, у кого-то есть такие каналы связи, для которых запертые двери не преграда.

— Если тебя раскроют… В тюрьме ты далеко не убежишь. Но ты можешь попроситься в изолятор.

Их было десятеро. Каски; толстые, как матрасы, щиты; газовые дубинки, чтобы утихомирить агрессивно настроенных арестантов. Группа быстрого реагирования бегом пересекла прогулочный двор, поднялась по лестницам корпуса «G»; шестеро полицейских должны были остаться на месте, чтобы не допустить нового насилия, четверо — двое впереди, двое сзади — поведут подвергшегося угрозам заключенного в подземный коридор и в корпус «С», в отделение добровольной изоляции.

— Тебе могут вынести смертный приговор. Но ты не умрешь.

Здесь тоже шестнадцать камер, «добровольный изолятор» был похож на любое другое отделение в любой другой тюрьме: будка-«стакан», в которой сидели надзиратели, телеуголок, душевая, столовая, стол для пинг-понга. Те, кто стремился попасть сюда, передвигались свободно, но не рисковали столкнуться с заключенными из других отделений. Питу предстояло встречаться здесь только с теми, кого он видел в здешнем коридоре.

Одна неделя.

Он будет ждать, избегать конфликтов, он поживет здесь, выживет здесь, а за дверями изолятора он покойник, каждое отделение огромной тюрьмы грозило отверткой, нацеленной в горло, или ножкой стола, которой его будут бить по голове столько раз, сколько понадобится, чтобы разнести череп на куски. Через неделю Эрик и городская полиция вытащат его. Он не умрет, не сейчас, когда есть Хуго и Расмус, когда Софья, он не должен

он не должен

не должен

не

должен

— Как самочувствие, сука?

Пит беспомощно рухнул на пол, ударился щекой и подбородком и на пару секунд отключился. Нападение, вертухаи в «стакане», стены, сложившиеся в «stukach», черные комбинезоны группы быстрого реагирования… ему вдруг стало трудно дышать; он попытался выпрямиться, встать на дрожащие ноги.

Раньше он не понимал, как быстро утекает сила из тела, когда единственным твоим чувством остается предсмертная тоска.

— Не знаю. Туалет. Мне надо умыться, я весь вспотел.

Середина раковины выглядела почти чистой. Пит повернул кран и дождался, пока вода станет достаточно холодной; голову под струю, прохлада потекла по шее и спине, потом — полные ладони, он долго плескал водой себе в лицо. Он как будто пришел в себя, даже голова не особенно кружилась.

Удар пришелся в бок.

Резкая боль обожгла бедро.

Хоффманн не видел и не слышал, как крепкий длинноволосый парень лет двадцати вошел и подбежал к нему, но снаружи стояли охранники из тюремной группы быстрого реагирования, и длинноволосый не стал продолжать — пока не стал. Сплюнул, прошептал «stukach» и закрыл за собой дверь.

Смертный приговор. Исполнители уже здесь.

Хоффманн поднялся, закашлялся, ощупал бедро, удар пришелся выше, чем он думал, два ребра оказались сломаны. Надо выбираться. Сделать следующий шаг. В изолятор строгого режима. Полная изоляция, контакт только с надзирателями, никаких встреч с соседями по коридору, двадцать четыре часа в сутки — под замком в камере, ни входа, ни выхода.

Stukach.

Он должен выбраться отсюда. Он не умрет.

Эверт Гренс остановился на полпути к Аспсосу, в закусочной «О’кей» в Тэбю, и уселся на один из двух стульев у окна, взяв апельсиновый сок и бутерброд с сыром. Температура. Карантин. Дня три-четыре. Там, в комнате свиданий, среди рулонов туалетной бумаги и свернутых матрасов, ему хотелось колотить кулаками по стенке, но он сдержался. Бессмысленно спорить с тюремным врачом насчет инфекций, о которых он, Гренс, никогда не слышал. Гренс купил еще один бутерброд в целлофане; оставался последний отрезок пути до Стокгольма, тянуть дальше было нельзя. Возле Хаги он свернул с Е 4 на юг, проехал мимо больницы и остановился чуть поодаль, на дороге к сольненской церкви. Съезд с табличкой «Ворота № 1» был таким же длинным, как в прошлый раз.

53
{"b":"175480","o":1}