ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Гренс был не один.

Посетители толпились возле парковых рабочих и леек, все шли к большим лужайкам с рядами могил. Гренс опустил окошко, было душно, воздух как будто лип к спине.

— Вы здесь работаете?

Один из этих, в синих комбинезонах, с двумя лопатами на багажнике мопеда (рабочий — или, может, кладбищенский сторож?) остановился возле машины, водитель которой так и сидел под защитой автомобильной крыши, не решаясь открыть дверцу.

— Семнадцать лет как.

Гренс обеспокоенно пошевелился, зашуршал оберткой из-под бутерброда, проследил взглядом за пожилой женщиной, которая согнулась над маленьким серым надгробием, новым на вид, в одной руке цветы, в другой — пустой горшок.

— Тогда вы здесь почти все знаете?

— Можно и так сказать.

Женщина начала копать, осторожно помещая цветы в землю, они как раз заняли узкую полоску земли между травой и надгробием.

— Скажите…

— Да?

— Скажите… если хочешь найти конкретную могилу, где лежит один человек… как ее найти?

Леннарт Оскарссон стоял у окна в глубине кабинета, в который мечтал попасть всю свою взрослую жизнь. Кабинет директора Аспсосской тюрьмы. Двадцать один год Оскарссон прослужил тюремным надзирателем, тюремным инспектором и временным исполнителем обязанностей директора тюрьмы; наконец четыре месяца назад его назначили директором тюрьмы, и он перетащил свои папки на полки (чуть длиннее, чем в его предыдущем кабинете) возле дивана для посетителей (чуть помягче, чем в предыдущем кабинете). Оскарссон так горячо желал этой должности, но когда наконец оказался в этом кабинете в обнимку со своей мечтой, то не знал, что с ней делать. Что делают люди, когда им становится нечего желать? Ничего не желают? Оскарссон тихо вздохнул, оглядел тюремный двор и гуляющих заключенных. Люди, которые кого-то убили, избили, обворовали, сидят теперь там, на сухих камешках. Чтобы выдержать, они или размышляют, или стараются все забыть. Оскарссон поднял взгляд, посмотрел за стену, на поселок, на ряды бело-красных домов. Задержал взгляд на окне, которое так долго было окном его семейной спальни. Теперь он живет в этом доме один. Когда-то он решил отказаться от прежней жизни. То решение было ошибкой, но не все ошибки удается исправить.

Оскарссон снова вздохнул, сам того не заметив. Весь вечер и ночь нарастало бешенство, оно вползло в голову, свило там гнездо, а потом превратилось в разочарование. Все началось с раздражающего ощущения в виске — как только Оскарссон услышал голос и узнал его, притом что раньше с его обладателем никогда не говорил. Леннарт обедал у себя на кухне, как обычно, хотя теперь стол был накрыт на одного; он уже почти закончил, когда вдруг зазвонил телефон. Глава пенитенциарной службы вежливо, но твердо дал понять, что комиссар стокгольмской уголовной полиции, который завтра в первой половине дня приедет в Аспсос допрашивать заключенного из сектора «G2», некоего Пита Хоффманна, ни в коем случае не должен этого сделать. Он вообще не должен встречаться с означенным заключенным ни в этот, ни в последующие дни. Леннарт Оскарссон не задал ни одного вопроса. Лишь помыв тарелку, стакан, нож и вилку, он понял, откуда взялось раздражение, перешедшее в бешенство.

Вранье.

Вранье, которое только что выросло.

Он попросил Эверта Гренса уйти и сам уже выходил, когда все пространство тесной комнаты для свиданий заполнила тревога. Угрозы. Какого-то заключенного срочно переводят из сектора «G2» в «добровольный изолятор».

Заключенный Пит Хоффманн. Это о нем он соврал, по приказу.

Оскарссон кусал нижнюю губу, пока она не начала кровоточить, потом прикусил рану так, что боль стала жгучей — словно чтобы наказать самого себя или на миг забыть свою злость, из-за которой ему хотелось выпрыгнуть из окна и побежать в поселок Аспсос, к ни о чем не знающим людям.

Нападение и телефонный разговор о том, что полицейскому надо не дать провести допрос, слились воедино. Но это еще не все. Имелся еще один приказ. От Оскарссона потребовали разрешить встречу адвоката с клиентом поздно вечером. Адвокаты, бывало, являлись в тюрьму во время процесса или когда оглашался приговор и заключенные требовали адвоката, но никогда не приходили по приказу и очень редко — после того, как камеры уже заперты. Этот юрист явился к одному из поляков из сектора «G2» и, как полагал Оскарссон, был гонцом, из тех, кто за плату вбрасывает нужную информацию.

Поздно вечером адвокат приходит в то самое отделение, откуда на следующее утро докладывают о нападении.

Леннарт снова прикусил губу, у крови был привкус железа и чего-то еще. Он сам не знал, на что когда-то рассчитывал, он был, наверное, слишком наивен, когда заглядывался на кабинет, где стоит сейчас, мечтал о форме, которая теперь на нем… Он тогда и представить себе не мог, чем ему предстоит заниматься на этом посту.

В этой камере не было вообще никаких личных вещей — ни койки, ни стула, ни шкафа для одежды, не было красок, не было души. Он никуда не выходил с тех пор, как его сюда привели, но оставаться здесь нельзя — все всё знают даже в изоляторе, смертный приговор пришел сюда раньше его самого. Тот человек в душевой ждал, когда можно будет ударить. Его губы прошептали «stukach» и пообещали, что это еще не все. Если удастся дожить до конца недели, то предстоит выживать дальше, в другом изоляторе, строгого содержания. Там заключенных отделяют не только от остальной тюрьмы, но и друг от друга, они сидят под замком круглые сутки.

Чтобы помочиться, Питу пришлось встать на цыпочки. Раковина была приделана высоковато, но туда, в туалет, он не вышел.

Потом нажал на кнопку у двери и махнул рукой.

— Чего тебе?

— Я хочу позвонить.

— В коридоре есть телефон.

— В коридор не пойду.

Надзиратель шагнул в камеру, наклонился над раковиной.

— Пахнет.

— У меня есть право звонить.

— Ты что, ссал в раковину?

— У меня есть право звонить адвокату, инспектору службы пробации, в полицию и по пяти разрешенным номерам. И сейчас я хочу позвонить.

— В этом отделении, куда ты так рвался, есть туалет в коридоре. А твоего паршивого списка телефонов я не получал.

— В полицию. Я хочу позвонить на коммутатор городской полиции. Не имеешь права не разрешить.

— Телефон в…

— Я хочу позвонить из камеры. Имею право звонить на полицейский коммутатор, чтобы меня никто не слышал.

Двенадцать гудков.

Хоффманн держал в руке радиотелефон. Вильсона нет, это он уже знал, курсы на юге Соединенных Штатов, контакт временно прервался. Но именно туда, в кабинет Вильсона, он всегда звонил, оттуда он должен начать.

Его соединили еще раз.

— Когда тебя переведут вниз, когда ты окажешься в изоляторе, в безопасности, ты свяжешься с нами и подождешь неделю. За это время мы все устроим и вытащим тебя оттуда.

Четырнадцать гудков.

Эрик не ответит, сколько ни жди.

— Я хочу позвонить прямо на коммутатор.

Я один.

С коммутатора — гудки через равные промежутки времени: глухие, бессильные.

Никто до сих пор ничего не знает.

— Здравствуйте, вы позвонили в Главное полицейское управление Стокгольма.

— Йоранссона.

— Которого из них?

— Начальника следственного отдела.

Женщина соединила его. Потом — те же глухие бессильные гудки, до бесконечности. Я один. Никто до сих пор ничего не знает. Пит ждал, прижав трубку к уху, и размеренные гудки становились все громче, каждый гудок — еще чуточку громче. Под конец они уже рвали барабанную перепонку и смешивались с голосом из душевой, который проникал сквозь стены камеры и орал «stukach» — один, два, три раза.

Эверт Гренс лежал на диване и смотрел на полку за письменным столом, на дыру, которую он заполнил рано утром. Ряды папок и одинокий кактус заслонили целую жизнь. Если бы не пыль. Гренс перевернулся, уставился в потолок, обнаружил новые трещины, которые расходились и соединялись, чтобы потом снова разбежаться. Он тогда остался в машине. Парковый рабочий указал ему на лужайки и деревья, которые разрослись чуть не в целый лес, рассказал о недавних захоронениях — там, далеко, ближе к Хаге. Рабочий даже вызвался проводить Гренса, показать дорогу человеку, который никогда здесь не был. Гренс сказал «спасибо» и покачал головой. Он пойдет туда как-нибудь потом.

54
{"b":"175480","o":1}