ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— И мои билеты.

Хоффманн кивнул Ежи; тот вынул из внутреннего кармана темного пиджака два билета. Один на поезд Стокгольм — Истад и один на паром от Истада до Свиноуйсьце. Ежи подал их женщине; она потянулась к билетам, но он с улыбкой отдернул руку. Подождал, снова протянул, снова отдернул руку.

— Твою мать! Она их заслужила!

Хоффманн вырвал у Ежи билеты и отдал женщине.

— Когда нам понадобится твоя помощь, мы с тобой свяжемся.

Злость, разочарование, отвращение.

Они снова остались одни в квартире, изображавшей офис одной из стокгольмских охранных фирм.

— За эту операцию отвечал я.

Хоффманн шагнул к мужчине, который в первой половине дня застрелил человека.

— В этой стране я веду переговоры и я отдаю приказы.

Это больше чем злость. Это гнев. Все это время Хоффманн удерживал его в себе. Сначала предстояло позаботиться о «верблюдах», опорожнить их, спасти партию. Теперь гнев можно было выпустить на волю.

— Если кто-то стреляет — то по моему, и только по моему приказу.

Пит не знал, откуда пришел этот гнев и почему он так силен. Злится ли он из-за того, что ошибся с партнером? Или чувствует свою беспомощность оттого, что погиб человек, который, возможно, имел то же задание, что и он сам?

— Пистолет. Где пистолет?

Мариуш ткнул себя пальцем в грудь, указывая на внутренний карман пиджака.

— Ты совершил убийство. За это дают пожизненный срок. И ты, придурок, до сих пор не избавился от оружия?

В нем бушевал гнев и что-то еще. Вы должны были отправиться в Польшу и обо всем доложить. Он подавил в себе чувство, очень похожее на страх, и посмотрел в лицо человека, с улыбкой указывающего на свой внутренний карман. Играй свою роль. Власть и уважение — добейся их и впредь никому не отдавай. Играй свою роль, иначе тебе конец.

— Он был из полиции.

— Откуда, мать твою, ты это знаешь?

— Он сам сказал.

— С каких это пор ты понимаешь по-шведски?

Пит медленно дышал, отмечая, что злится и устал. Он подошел к круглому кухонному столу с металлическими мисками, в которых было две тысячи семьсот пятьдесят исторгнутых из желудков и промытых капсул, больше двадцати семи килограммов чистого амфетамина.

— Он сказал «полиция». Я слышал. И ты слышал.

Хоффманн ответил, не оборачиваясь:

— На встрече в Варшаве мы с тобой были вместе. Ты знаешь, о чем там шла речь. Пока мы в Швеции, решения принимаю я, и только я.

* * *

Всю недолгую дорогу из Крунуберга в Васастан ему что-то мешало. Что-то жесткое на сиденье. Когда Херманссон повернула на Вестманнагатан и машина подъехала к дому номер семьдесят девять, Гренс приподнял свое тяжелое тело и пошарил по сиденью рукой. Две кассеты. Разные записи Сив. Гренс посмотрел на пластмассовые футляры, которые надо бы тоже отправить в коробку, потом — на переднее сиденье и бардачок. Там лежали еще две кассеты. Гренс нагнулся и засунул их как можно глубже под сиденье; ему одинаково страшно было и держать их в руках, и забыть в машине — последние четыре кусочка другой жизни, которые скоро окажутся в заклеенной скотчем картонной коробке.

Эверт Гренс предпочитал сидеть именно здесь, сзади.

Музыки у него теперь не было, не было и желания слушать регулярные вызовы по рации или отвечать на них. А Херманссон вела машину в плотном потоке городского транспорта гораздо увереннее, чем Свен или сам Гренс.

Теснота; три полицейские машины и темно-синий автобус «фольксваген» криминалистов стояли вторым рядом возле припаркованных автомобилей обычных горожан. Мариана сбросила скорость, въехала на тротуар и остановилась перед подъездом, у которого дежурили двое полицейских в форме. Оба с виду молодые и бледные; один из них торопливо зашагал навстречу красной машине, в которой сидели молодая женщина и двое мужчин. Херманссон поняла, в чем дело, и, когда Гренс уже собирался постучать в окошко, опустила свое стекло и показала удостоверение:

— Мы следователи. Все трое.

Мариана улыбнулась полицейскому. Он не только выглядел юным — он, скорее всего, и был очень молод, даже моложе ее самой. Он, наверное, служит всего несколько недель — мало кто не знает Эверта Гренса в лицо.

— Это вы приняли тревожный звонок?

— Да.

— Кто звонил?

— Аноним, если верить диспетчерской.

— Вы говорили — это расправа?

— Мы говорили, что это похоже на расправу. Поймете, когда подниметесь в квартиру.

Дверь на пятом этаже, самая дальняя от лифта, была открыта. Возле нее дежурил еще один полицейский в форме. Этот был постарше, служил подольше; он узнал Сундквиста и кивнул ему. Херманссон загодя раскрыла удостоверение, и ей осталось только предъявить его. Она и сама не знала, прослужит ли где-нибудь настолько долго, чтобы ее начали узнавать не только ближайшие сослуживцы; вряд ли — она не из тех, кто подолгу сидит на одном месте.

Все трое надели белые халаты, пластиковые бахилы и вошли; Эверт упрямо остался ждать медлительного лифта, пообещав скоро присоединиться к коллегам.

Тесноватая прихожая, спальня с простой узкой кроватью, кухня с красивыми зелеными шкафчиками и рабочий кабинет с покинутым письменным столом и пустыми книжными полками.

Еще комната.

Переглянулись, вошли.

Из мебели в гостиной имелся только большой четырехугольный обеденный стол из дуба и к нему — шесть стульев. Четыре стула стояли рядом, пятый — чуть в стороне и косо, словно сидевший на нем внезапно поднялся. Шестой лежал на полу; тяжелый стул почему-то упал, и следователи подошли поближе, чтобы разобраться.

Темное пятно на ковре они увидели сразу.

Большое, с неровными краями, почти коричневое пятно. Прикинули — сантиметров сорок-пятьдесят в диаметре.

Тут же увидели и голову.

Голова лежала посреди пятна, словно плавая в нем. Мужчина казался довольно молодым — определить возраст мешало изуродованное лицо, однако тело было мускулистым, а одежда — такого рода, какую люди в возрасте носят редко: тяжелые черные ботинки, черные джинсы, белая футболка, обилие серебра — на шее, запястьях, пальцах.

Свен Сундквист постарался сосредоточиться на пистолете в правой руке.

Если долго смотреть на пистолет и отсечь все остальное, может быть, удастся не увидеть отвратительной смерти, которой ему никогда не понять.

Пистолет черно поблескивал; калибр — девять миллиметров; а вот такую марку не часто встретишь на месте преступления — «радом», польское оружие. Свен наклонился к технику-криминалисту — подальше от жизни, которая вытекла из тела, оставив темное пятно на дорогом ковре. Затвор словно застрял в переднем положении; Свен как будто видел патрон, досылаемый в патронник, он тщательно рассматривал дуло, рукоятку, шпильку предохранителя, искал, за что зацепиться взглядом, лишь бы не смотреть на смерть.

Нильс Кранц стоял в стороне. Рядом — двое коллег помоложе. Втроем они обыскали здесь каждый угол. Один из криминалистов что-то снимал на стене, на белых обоях. Свен отвернулся от головы и стал рассматривать камеру. Объектив был направлен на маленькое пятнышко — совершенно безопасное, оно располагалось достаточно далеко от безжизненных глаз.

— В черепе жертвы одно входное отверстие от одной пули.

Кранц неслышно зашел за спину своему коллеге с камерой и оказался возле Сундквиста.

— Но два выходных отверстия.

Свен отвернулся от пятна на обоях и вопросительно посмотрел на старшего криминалиста.

— Входное отверстие больше обоих выходных, потому что выстрел сделан в упор.

Свен слушал Кранца, но слов не понимал. Однако решил не переспрашивать, чтобы не знать подробностей, а просто следил за пальцем криминалиста, указывавшего на пятно.

— К тому же вот это — то, что мы засняли и на что ты сейчас смотришь, — брызнуло из головы убитого. Мозги.

Свен задышал медленнее. Он так хотел не смотреть на смерть, придумал сосредоточиться на пятнышке на обоях — а получил смерть в еще большем объеме, в максимальной концентрации. Он опустил взгляд и услышал, как Эверт входит в комнату.

6
{"b":"175480","o":1}